14 ноября 1942-го года
в дневниках
Софья Аверичева, актриса, 28 лет, доброволец, фронтовая разведчица, Смоленская область:
14 ноября. Мы только вернулись из немецкого тыла.
А брать меня на задание не хотели. Когда шли через деревню Попково, где расположен штаб дивизии, увидал нас начальник штаба, полковник Завадский. Приказал: девушек на задание не брать.
Пока Докукин был в разведотделе, мы с Валентиной пошли прямо к командиру дивизии. Полковник Турьев сидел за столом перед горой блинов. Он тут же позвонил Завадскому и заступился за нас: «Они опытные разведчики». Комдив приказал выдать нам теплые шерстяные свитры. Разведчики к этому времени расположились в большом доме. Мы рассказали ребятам о нашем приключении. Ребята назвали нас простофилями за то, что мы растерялись и не отведали комдивских блинов. Мы и сами жалели об этом. Полковник нас очень приглашал к столу.
Наш взвод остается в Попкове и на рассвете выходит на задание, а остальные идут домой. Разведчики расстроились: хотели идти с Докукиным. Пока они собирались домой, я уснула. Сквозь сон слышу, тормошит меня Валентина. «Везет тебе. Идешь с Докукиным! Пока, Софья!» — «Подъем! подъем!» — Ребята гремят сапогами, разговоры, шутки. А я не могу подняться. Голова раскалывается, тело тяжелое. Докукин поглядел на меня, спрашивает: «Ты что, заболела?» Я с усилием улыбаюсь: «Что вы, это спросонья». Села на завалинку и чувствую, не встану. Ребята удивляются: «Что это Софья у нас притихла сегодня?» Я пытаюсь шутить: «Расстроилась, не поела блинов у комдива». Ребята смеются. Двигаюсь, как во сне. Что это со мной? Встаю. Надеюсь, что через часок-другой все пройдет.
Мы идем со специальным заданием в немецкий тыл. В вещевом мешке на десять суток продуктов и пятьсот штук патронов. Раньше я не замечала этой тяжести, а сегодня мешок гнет меня к земле, лямки режут плечи. Надо, надо, надо выдержать! Надо! Взять себя в руки, не поддаваться... Привал... Я падаю на землю, как убитая.
Около большака ребята находят немецкий провод и, думая, что это не действующий, старый провод, вытягивают его вместе с телефоном, чем осложняют дальнейшее наше продвижение, переход через большак.
Докукин решает сделать засаду прямо на высоте. Мы залегли в кустах. Вокруг меня столько ягод! С наслаждением мелю зубами холодную, сладкую, винную голубицу, прихваченную легким морозцем.
Лежим уже несколько часов, а немцы все не показываются. Я думаю: наверно, фрицы где-нибудь недалеко от нас вот также лежат, ожидая нашего появления. Солнце садится за горизонт. Под закатными лучами мох, раскинувшийся на километры, блестит, становится почти белым. На этой серебристо-белоснежной поверхности резко выделяются бронзовые сосны, ярко-желтая листва берез и красные шапки осин.
С наступлением темноты переходим большак. Все у нас подтянуто, уложено, ничто не зазвенит, не заскрипит. Под ногами ни один сучок не хрустнет. Ступаем осторожно, проваливаясь в мягкий мох. В абсолютной темноте Докукин ведет нас уверенно, а мы, чтобы не потерять друг друга, как всегда, кладем гнилушку на вещевой мешок впереди идущего товарища.
Агентурная разведка донесла о подходе танковой дивизии. Немецкий большак, постоянно контролируемый нашей дивизией, не обеспечивает противнику спокойного передвижения. Немцы строят новые коммуникации по дорогам Батуринского района с выходом на Духовщину и Ярцево. Наша задача — разведать, правдивы ли донесения агентурной разведки. Кроме того, необходимо уточнить районы строительства новых дорог.
Подходим к деревне. Непрерывно поднимаются в небо немецкие ракеты. Пулеметы прочесывают лес. Патрулирующие солдаты перекликаются с часовыми. В деревне скопление машин с артиллерией, несколько танков. С рассветом они двинулись в сторону города Белого, а по шоссейной дороге, за деревней, идут и идут машины в том же направлении.
Днем отползаем в глубину леса. Расставляем посты, спим по очереди. С наступлением темноты опять пробираемся сквозь лес. Вот мы уже в новом пункте. Немец и здесь не спокоен. Ракета за ракетой, ракета за ракетой.
А на рассвете из домов выскакивают немецкие солдаты, совсем юнцы: бегают, возятся, так безобразничают, что становится противно. Из крайнего дома выходит огромный детина, как видно, немецкий фельдфебель, и загоняет их по домам. Надо думать, что это только что прибывшее подразделение. Машины, танки продолжают продвижение по шоссе в сторону Белого.
Мы получили нужные сведения и, благополучно миновав большак, возвращаемся в роту. От моей болезни остался только легкий «чмур» в голове. Рейд по вражеским тылам, кажется, вылечил меня.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
14 ноября.
Всегда просыпаюсь в 6 утра. Хочется слушать информацию...
Надо бить немцев в странах, где все кипит, где партизаны, где нет немецких укрепленных районов. Вот тогда покрутился бы Гитлер и его шайка!
События в Тулоне. Шестьдесят два боевых корабля Франции — с кем они пойдут? Немцы подтягиваются к Тулону, но это лишь разогреет патриотические настроения французских моряков... Лучше идти им на сторону союзников, чем бесславно погибнуть в стране, оккупированной Гитлером.
Днем написал статью-фельетон «Геббельс и русская душа».
Тревога. Зенитный огонь. Прилег, — как-то плохо мне, — грипп, что ли, не отпускает..
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, Ленинград:
14/XI–42.
Второй день у нас за стеной, вечером, неск<олько> часов подряд играет патефон, все старые, «того времени» фокстроты, и не вспоминается, а вдруг оживает ощущение ужинов и вечеров в Доме Кино, в клубе писателей, где играли те же фокстроты, оживает ощущение мирного времени, конечно, жизни с Колей сквозь это все — и так все это томительно, так дико становится — где всё? Третьего дня переставляла на новой троицкой квартире книжки свои, была на старой квартире — а там, как в любой выморочной квартире, — расползлись по полу тряпки и бумага и выморочный сор, — и все это вместе тоже мучит, изнуряя духовно. Часто за эти дни чувство, что все-таки стою на тоненьком льду, а под ним — провал в холод и тьму...
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
14 ноября.
[Тревога вчера вечером была не слишком длительная, но довольно бурная. Стреляли близкие зенитки. Ночью сквозь сон я слыхала гул, но думала, что обстрел. Говорят, была тревога. И вот сейчас опять. И все же она теперь короче и тише... Отбой.]
В чем опасность стихописания: обрадовавшись, что перо послушно тебе, — не написать лишнего. Предметы то не даются в руки, то, наоборот, манят внезапными озарениями. Показывают себя с самой выгодной стороны. Стоят, как просители, у входа в поэму или роман: только приоткрой им дверь — они хлынут. Но этого нельзя допускать.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Москва:
14 ноября.
Суббота.
Пытался писать рассказ — не вышло. Тогда стал придумывать пьесу, мысль о которой мелькнула вчера ночью, в постели. Называется «Злодейка». Тема стародавняя — хороших людей считают за плохих, плохих — за хороших. Но, дело не в теме, а в том, что, благодаря ей, удастся показать современную Москву, с ее переменами настроения, мечтами о тепле, пище. — [нрзб.], ни одного звонка по телефону. Кто-то, где-то еще измеряет меня, а может быть, и не измеряет, что было б гораздо лучше и спокойнее.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
14 ноября.
Теплеет, морозит едва-едва, пасмурно. Веет с запада, пахнет снежком. По реке судить — лед такой толстый! — не растает, и что наверно это зима... ляжет снег и простись со старушкой-землей на пять месяцев.
Чувствую, как отваливается внешнею силой камень от пещеры моего советского погребения, и я знаю, что я жив еще и удостоюсь, если выйду из пещеры, присоединиться душой к той мысли, из-за которой была война. Вчерне я уже знаю эту мысль, это, конечно, мысль о единстве управления во всем мире хозяйственной жизнью людей и об освобождении личности человека в признании духовного существа ее столь же реального, как и вопроса о хлебе насущном.
Камень моей пещеры так тяжел, что если бы я даже и встал из гроба, я не мог бы своей силой его отвалить, это могут сделать только други мои или ангел, посланный с неба. Вот я и жду, и жду...
Камень — это сила, которая находит оправдание в самой силе своей тяжести, легкий камень — это не камень, а мелкая дробность земли. Наш камень войны тоже есть камень, и суда человеческого не может нести. Но, падая, этот камень раздавит тех, кто близко стоит к нему. Вот прошлый год в это время камень валился на нас, и если бы мы не уперлись в него, он бы нас задавил, и весь мир говорил бы, что так и надо, так и хорошо...
А теперь камень катится в сторону немцев и если туда упадет — во всем будут виноваты немцы…
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, сотрудник Академии наук, в эвакуации из Ленинграда в Казахстане, Боровое:
14 ноября.
Припадок безумия у Рихтера прошел. Он часто теперь сидит на скамеечке и пристально смотрит на застывшее озеро. Кругом снег, зимнее солнце расцвечивает великолепный горный пейзаж. Что думает он? Может быть, зреет в больном мозгу страшная мысль о конце всех концов. Ведь озеро так близко.
Корабль наш плывет теперь в снежной пустыне. Три раза в день из «кают» вылезают «пассажиры», чтобы пить и есть. Сходятся в столовой и молча жуют. Остались почти [одни] старухи и дети, старики уехали на сессию. Несказанно скучно делается при виде этого beaumond’a. Так и хочется выкинуть какую-нибудь штуку — ну высунуть язык что ли!
Самое страшное — по-прежнему ночи. Проснешься и конец сну. Выползут спрятанные днем мысли — дикие, нелепые. Что такое делается в мире? Бессмыслица в прошлом, то же в настоящем, значит, и в будущем бессмыслица. А как же с прогрессом, со смыслом жизни, с золотым веком не позади, а впереди, точнее, без всякого золотого века? Не пустой это вопрос! Не «философия» какая-нибудь. Ведь не может человек жить без завтрашнего дня, а завтрашнего дня у многих, многих из нас, точнее, например, у меня, нет. И ночью охватывает «двойная тьма», без всякого привета. Исторический процесс... Отрицание отрицания... И ничто не спасает. Надо жить. И живу... Целиком зарываюсь в работу.
— Но для чего работать? — спрашивает кто-то.
— Чтобы забыться, — отвечает ему другой голос. А я слушаю этот диалог, раздирающий мое сердце.
Гулять по снежным или обледеневшим косогорам мне нелегко, и поэтому я иногда хожу по коридорам нашего корабля. Мне попадаются навстречу престарелые жены академиков, скучные и замкнувшиеся в себе, иногда со стульчиками в руках, как Орлова и Гамалей.
Софья Аверичева, актриса, 28 лет, доброволец, фронтовая разведчица, Смоленская область:
14 ноября. Мы только вернулись из немецкого тыла.
А брать меня на задание не хотели. Когда шли через деревню Попково, где расположен штаб дивизии, увидал нас начальник штаба, полковник Завадский. Приказал: девушек на задание не брать.
Пока Докукин был в разведотделе, мы с Валентиной пошли прямо к командиру дивизии. Полковник Турьев сидел за столом перед горой блинов. Он тут же позвонил Завадскому и заступился за нас: «Они опытные разведчики». Комдив приказал выдать нам теплые шерстяные свитры. Разведчики к этому времени расположились в большом доме. Мы рассказали ребятам о нашем приключении. Ребята назвали нас простофилями за то, что мы растерялись и не отведали комдивских блинов. Мы и сами жалели об этом. Полковник нас очень приглашал к столу.
Наш взвод остается в Попкове и на рассвете выходит на задание, а остальные идут домой. Разведчики расстроились: хотели идти с Докукиным. Пока они собирались домой, я уснула. Сквозь сон слышу, тормошит меня Валентина. «Везет тебе. Идешь с Докукиным! Пока, Софья!» — «Подъем! подъем!» — Ребята гремят сапогами, разговоры, шутки. А я не могу подняться. Голова раскалывается, тело тяжелое. Докукин поглядел на меня, спрашивает: «Ты что, заболела?» Я с усилием улыбаюсь: «Что вы, это спросонья». Села на завалинку и чувствую, не встану. Ребята удивляются: «Что это Софья у нас притихла сегодня?» Я пытаюсь шутить: «Расстроилась, не поела блинов у комдива». Ребята смеются. Двигаюсь, как во сне. Что это со мной? Встаю. Надеюсь, что через часок-другой все пройдет.
Мы идем со специальным заданием в немецкий тыл. В вещевом мешке на десять суток продуктов и пятьсот штук патронов. Раньше я не замечала этой тяжести, а сегодня мешок гнет меня к земле, лямки режут плечи. Надо, надо, надо выдержать! Надо! Взять себя в руки, не поддаваться... Привал... Я падаю на землю, как убитая.
Около большака ребята находят немецкий провод и, думая, что это не действующий, старый провод, вытягивают его вместе с телефоном, чем осложняют дальнейшее наше продвижение, переход через большак.
Докукин решает сделать засаду прямо на высоте. Мы залегли в кустах. Вокруг меня столько ягод! С наслаждением мелю зубами холодную, сладкую, винную голубицу, прихваченную легким морозцем.
Лежим уже несколько часов, а немцы все не показываются. Я думаю: наверно, фрицы где-нибудь недалеко от нас вот также лежат, ожидая нашего появления. Солнце садится за горизонт. Под закатными лучами мох, раскинувшийся на километры, блестит, становится почти белым. На этой серебристо-белоснежной поверхности резко выделяются бронзовые сосны, ярко-желтая листва берез и красные шапки осин.
С наступлением темноты переходим большак. Все у нас подтянуто, уложено, ничто не зазвенит, не заскрипит. Под ногами ни один сучок не хрустнет. Ступаем осторожно, проваливаясь в мягкий мох. В абсолютной темноте Докукин ведет нас уверенно, а мы, чтобы не потерять друг друга, как всегда, кладем гнилушку на вещевой мешок впереди идущего товарища.
Агентурная разведка донесла о подходе танковой дивизии. Немецкий большак, постоянно контролируемый нашей дивизией, не обеспечивает противнику спокойного передвижения. Немцы строят новые коммуникации по дорогам Батуринского района с выходом на Духовщину и Ярцево. Наша задача — разведать, правдивы ли донесения агентурной разведки. Кроме того, необходимо уточнить районы строительства новых дорог.
Подходим к деревне. Непрерывно поднимаются в небо немецкие ракеты. Пулеметы прочесывают лес. Патрулирующие солдаты перекликаются с часовыми. В деревне скопление машин с артиллерией, несколько танков. С рассветом они двинулись в сторону города Белого, а по шоссейной дороге, за деревней, идут и идут машины в том же направлении.
Днем отползаем в глубину леса. Расставляем посты, спим по очереди. С наступлением темноты опять пробираемся сквозь лес. Вот мы уже в новом пункте. Немец и здесь не спокоен. Ракета за ракетой, ракета за ракетой.
А на рассвете из домов выскакивают немецкие солдаты, совсем юнцы: бегают, возятся, так безобразничают, что становится противно. Из крайнего дома выходит огромный детина, как видно, немецкий фельдфебель, и загоняет их по домам. Надо думать, что это только что прибывшее подразделение. Машины, танки продолжают продвижение по шоссе в сторону Белого.
Мы получили нужные сведения и, благополучно миновав большак, возвращаемся в роту. От моей болезни остался только легкий «чмур» в голове. Рейд по вражеским тылам, кажется, вылечил меня.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
14 ноября.
Всегда просыпаюсь в 6 утра. Хочется слушать информацию...
Надо бить немцев в странах, где все кипит, где партизаны, где нет немецких укрепленных районов. Вот тогда покрутился бы Гитлер и его шайка!
События в Тулоне. Шестьдесят два боевых корабля Франции — с кем они пойдут? Немцы подтягиваются к Тулону, но это лишь разогреет патриотические настроения французских моряков... Лучше идти им на сторону союзников, чем бесславно погибнуть в стране, оккупированной Гитлером.
Днем написал статью-фельетон «Геббельс и русская душа».
Тревога. Зенитный огонь. Прилег, — как-то плохо мне, — грипп, что ли, не отпускает..
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, Ленинград:
14/XI–42.
Второй день у нас за стеной, вечером, неск<олько> часов подряд играет патефон, все старые, «того времени» фокстроты, и не вспоминается, а вдруг оживает ощущение ужинов и вечеров в Доме Кино, в клубе писателей, где играли те же фокстроты, оживает ощущение мирного времени, конечно, жизни с Колей сквозь это все — и так все это томительно, так дико становится — где всё? Третьего дня переставляла на новой троицкой квартире книжки свои, была на старой квартире — а там, как в любой выморочной квартире, — расползлись по полу тряпки и бумага и выморочный сор, — и все это вместе тоже мучит, изнуряя духовно. Часто за эти дни чувство, что все-таки стою на тоненьком льду, а под ним — провал в холод и тьму...
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
14 ноября.
[Тревога вчера вечером была не слишком длительная, но довольно бурная. Стреляли близкие зенитки. Ночью сквозь сон я слыхала гул, но думала, что обстрел. Говорят, была тревога. И вот сейчас опять. И все же она теперь короче и тише... Отбой.]
В чем опасность стихописания: обрадовавшись, что перо послушно тебе, — не написать лишнего. Предметы то не даются в руки, то, наоборот, манят внезапными озарениями. Показывают себя с самой выгодной стороны. Стоят, как просители, у входа в поэму или роман: только приоткрой им дверь — они хлынут. Но этого нельзя допускать.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Москва:
14 ноября.
Суббота.
Пытался писать рассказ — не вышло. Тогда стал придумывать пьесу, мысль о которой мелькнула вчера ночью, в постели. Называется «Злодейка». Тема стародавняя — хороших людей считают за плохих, плохих — за хороших. Но, дело не в теме, а в том, что, благодаря ей, удастся показать современную Москву, с ее переменами настроения, мечтами о тепле, пище. — [нрзб.], ни одного звонка по телефону. Кто-то, где-то еще измеряет меня, а может быть, и не измеряет, что было б гораздо лучше и спокойнее.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
14 ноября.
Теплеет, морозит едва-едва, пасмурно. Веет с запада, пахнет снежком. По реке судить — лед такой толстый! — не растает, и что наверно это зима... ляжет снег и простись со старушкой-землей на пять месяцев.
Чувствую, как отваливается внешнею силой камень от пещеры моего советского погребения, и я знаю, что я жив еще и удостоюсь, если выйду из пещеры, присоединиться душой к той мысли, из-за которой была война. Вчерне я уже знаю эту мысль, это, конечно, мысль о единстве управления во всем мире хозяйственной жизнью людей и об освобождении личности человека в признании духовного существа ее столь же реального, как и вопроса о хлебе насущном.
Камень моей пещеры так тяжел, что если бы я даже и встал из гроба, я не мог бы своей силой его отвалить, это могут сделать только други мои или ангел, посланный с неба. Вот я и жду, и жду...
Камень — это сила, которая находит оправдание в самой силе своей тяжести, легкий камень — это не камень, а мелкая дробность земли. Наш камень войны тоже есть камень, и суда человеческого не может нести. Но, падая, этот камень раздавит тех, кто близко стоит к нему. Вот прошлый год в это время камень валился на нас, и если бы мы не уперлись в него, он бы нас задавил, и весь мир говорил бы, что так и надо, так и хорошо...
А теперь камень катится в сторону немцев и если туда упадет — во всем будут виноваты немцы…
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, сотрудник Академии наук, в эвакуации из Ленинграда в Казахстане, Боровое:
14 ноября.
Припадок безумия у Рихтера прошел. Он часто теперь сидит на скамеечке и пристально смотрит на застывшее озеро. Кругом снег, зимнее солнце расцвечивает великолепный горный пейзаж. Что думает он? Может быть, зреет в больном мозгу страшная мысль о конце всех концов. Ведь озеро так близко.
Корабль наш плывет теперь в снежной пустыне. Три раза в день из «кают» вылезают «пассажиры», чтобы пить и есть. Сходятся в столовой и молча жуют. Остались почти [одни] старухи и дети, старики уехали на сессию. Несказанно скучно делается при виде этого beaumond’a. Так и хочется выкинуть какую-нибудь штуку — ну высунуть язык что ли!
Самое страшное — по-прежнему ночи. Проснешься и конец сну. Выползут спрятанные днем мысли — дикие, нелепые. Что такое делается в мире? Бессмыслица в прошлом, то же в настоящем, значит, и в будущем бессмыслица. А как же с прогрессом, со смыслом жизни, с золотым веком не позади, а впереди, точнее, без всякого золотого века? Не пустой это вопрос! Не «философия» какая-нибудь. Ведь не может человек жить без завтрашнего дня, а завтрашнего дня у многих, многих из нас, точнее, например, у меня, нет. И ночью охватывает «двойная тьма», без всякого привета. Исторический процесс... Отрицание отрицания... И ничто не спасает. Надо жить. И живу... Целиком зарываюсь в работу.
— Но для чего работать? — спрашивает кто-то.
— Чтобы забыться, — отвечает ему другой голос. А я слушаю этот диалог, раздирающий мое сердце.
Гулять по снежным или обледеневшим косогорам мне нелегко, и поэтому я иногда хожу по коридорам нашего корабля. Мне попадаются навстречу престарелые жены академиков, скучные и замкнувшиеся в себе, иногда со стульчиками в руках, как Орлова и Гамалей.