в дневниках Рюрик Ивнев , поэт, 26 лет, секретарь А.В. Луначарского, Петроград: 15 ноября. Утром, во время молитвы, смотря в окно, на море снега, и вспоминая фразу Ленина (из брошюры) о «невежественности» верующих в Бога (у него с маленькой буквы — «бога»). Как мне жаль тех, кто думает, что мы живем только для того, чтобы умереть. P.S. Жаль, жаль (жаль не по-злому) а вот так, душевно (даже сентиментально), как жаль калеку, нищенку. Ночь. Во время работы над лекцией о Ленине. Как подумал о Новгороде, о монастырях, о наших полях, так сердце до боли сжалось... Господи, Боже милостивый, спаси и сохрани Россию, Господи, Боже, молю Тебя, спаси, спаси, спаси... Феликс Ростковский , генерал в отставке, 76 лет, Петроград: 15 ноября. Среда. Ну вот вопрос об Учредительном Собрании приходит к концу. Вчера последние граждане опустили свои бюллетени в урны. Какой результат будет интересно. Судя по всем данным, будет борьба между большевиками и партией народной свободы. Возможно, что большевики одолеют. В их руках фактически власть, они терроризируют все и всех. Газеты все закрыты и запрещены, кроме большевистских или относящихся к ним снисходительно. Они принимали все меры к подавлению даже возможности пропагандировать другие партийные списки не только запрещением газет, но даже фактическим распространением прокламаций и заявлений других партий. Однако при всем том можно сказать, что большевиков боятся, но и не терпят, презирают. Почему же они могут быть в большинстве на выборах? Ответ на это дает объяснение, напр., положения дела на Путиловском заводе. Там большое число рабочих, которые составляют такие группы, по словам И.Ф. Шмигельского. Часть большевиков — группа власти, это небольшая группа. Часть рабочих составляет другие партии, даже враждебные большевикам, и третья, самая большая партия несознательных, простых рабочих, совершенно неразвитых. Этими последними руководит тот, кто сила, кто у власти, кто большие дает посулы. Они-то и решают бессознательно дело. Для терроризирования рабочих большевистское Правительство назначило на Путиловский завод особого Комиссара из простых, более развитых рабочих того же Путиловского завода. Очутившись у власти, он начал проделывать невозможные вещи. Инженеров и мастеров довел до того, что поднимается общий ропот. Однако большевики этими мерами достигли того, что масса, как будто, на их стороне. Надо отдать справедливость большевикам — партия их сплочена крепко, а средствами для достижения раз намеченного они никакими не брезгают — цель оправдывает средства, вот их, в сущности, девиз. Возможно, что кроме принудительных мер для подачи голосов, большевики употребят мошеннические приемы при счете человек. Мне рассказывал И.Н. Кайгородов следующий курьезный случай. В клуб Народной свободы (Каменноостровский проспект, дом страхового Общ[ества] Россия) явился какой-то молодой человек в сопровождении двух красногвардейцев и начал в резких выражениях порицать от имени большевистского Правительства пропаганду партии народной свободы в виде разбрасываемых листовок и расклеиваемых воззваний. Его встретили очень недружелюбно, доказывая ему неправильность действий. Молодой человек не был подготовлен для словесных объяснений, а рассчитывал только на грубую силу, обещая закрыть клуб. Кончилось, однако, тем, что молодой человек потерпел полную неудачу и уходя даже все расхохотались. ... С некоторого времени я бываю на заседаниях Ликвидационной Комиссии (по XIV ее отделу) по делам Царства Польского. Там идет вопрос о демобилизации, правильнее сказать, о получении солдат-поляков при демобилизации русских войск и направлении их на родину. Предположено установить особые сборные пункты для уволенных солдат-поляков, подчинив их особому начальнику Офицеру-поляку. Сборные пункты предположено подчинить через армейских комиссаров-поляков особой Комиссии при Главном Управлении Генерального Штаба. Рядом с этим возбудился вопрос о беженцах-поляках и выселенных поляках относительно возвращения их на родину. Высказывались мнения соединить сказанное о солдатах с беженцами. Вопрос этот по своей сложности остается все еще в фазе рассуждений. Из докладов приглашенных оказывается, что русское военное министерство само подготовляет это дело и передает Польскому Правительству войсковые части с оружием и что до окончания революции и до приведения всего в порядок солдат-поляков увольнять из войск не будут. Там мне рассказывали, что большевистское Правительство изготовило декрет и на днях объявит его об упразднении Сената, министерства народного просвещения, института присяжных поверенных и сократит число окружных судов и их составы. Там же говорили, что заключение сепаратного с Германией мира, вопрос категорически решенный и что 19 Ноября приезжают на наш Западный фронт какие-то немецкие делегаты по этому поводу для переговоров. Владимир Вернадский , академик, 54 года, член ЦК партии кадетов, Петроград: 15.XI. Опять вчера почти не выходил. Чувствую себя весьма неважно. Утром пришел и положил свой бюллетень на Учр[едительное] собр[ание] на нашей же улице. Все в большом порядке, как будто выборы происходят правильно — а между тем нет основного условия — печати, нет возможности настоящей агитации. Подают много бюллетеней. Много работал над сероводородом, читал и выправлял корректуры — над Кавказом. Успел сделать много. Заходила Е.Д. [Ревуцкая], Наша [Старицкий]. Днем было совещание чинов М. Н. Пр. В общем настроение за забастовку, против той уступки, какую делает Гос[ударственный] банк. Ясно, что и тут будут бороться дальше. Конец забастовки должен быть связан с Учр[едительным] собр[анием]. Говорили об общем ответе в случае личного обращения большевиков к отдельным старшим чинам М. Н. Пр. Ответ однообразный: неприятие власти, отказ с ними говорить и работать. Выдержат ли? На заседании были В.И. Чарнолусский и Я.Я. Гуревич, представители Г[осударственного] к[омитета] по народному образованию. Чарнолусский один из немногих (подобно мне и Наташе), более уверенных в конечном благополучном выходе России из трагического положения. Он считает, что это психоз и в конце концов война может кончиться еще победой. Ясно, что Россия будет федеративная, а не унитарная. Всюду видишь склон[ность] к федерал[изму]. Наташа, Георгий Ег. [Старицкий]. Последний уже допускает удаление в Украину. Наташа была у Евд. Ив. Голиц[ыной], Оли. Говорит, что там очень тяжелое настроение, благодаря их уклону к «черносотенству». Голосовали обе за к.-д., причем бранят к.-д., сделавших, по их словам, огромн[ые] ошибки. Была Ир. Старынкевич. Бросает работу. В странном тяжелом настроении — частию под влиянием событий, неудовлетворен[ности] работой и семейн[ыми] тяжестями — умирает мать. Мне кажется, действует и истерич[еская] растерянность отца. Очень жаль. Но частию зависит и от характера: неясное понимание научн[ого] (и философ[ского]) значения факта. Вчера разговор с Э.Л. Радловым. Увидел у меня книгу White'а о религии и науке. Работы Мерца о евр[опейской] мысли XIX в. он не знал; также совсем не имел понятия о работах Дюгема! Думал, что знаю литературу русскую о мин[еральных] источн[иках]! И вдруг случайно — просматривая киев[ский] указатель литер[атуры] по ест[ествознанию] для киевских вод, натолкнулся на совершенно мне не известную, напечатанную в 1901 в Казани сводку о минер[альных] ист[очниках] Семиреч[енской] обл[асти]. Она не известна и Веберу, и Аргентову. Письмо от Крыжановского. Жуткую картину он описывает в Перми. Читал Ежег[одник] Зоол[огического] музея. Любоп[ытные] статьи Мартынова о Trichoptera в Крыму — любопытн[ые] сведения о прошлом Крыма и интенсивная работа там русск[их] натуралистов. Интенс[ивная] работа русск[их] натуралистов всюду чувствуется. Там же статья Борга — список русск[их] пресноводных рыб. Из списка я сделал любопытный подсчет: 128 родов и 281 вид. Из них 24 рода и 170 видов впервые установлены русскими натуралистами, начиная с XVIII в. Еще некоторых, как, напр[имер], Дыбковского, работа которого прошла в русск[их] условиях, я не считал за русского натуралиста. Получил киев[ские] газеты. Ясно, что большевики нс овладевают там и власть Ленина и К° не признается. Но сила русск[ой] культуры так велика, что ей нисколько не страшна одновременная работа украинизации. Здесь должно быть совместное дружеское общение. И оно возможно. Мне представляется, что неизбежное решение России сейчас в направлении федерализма приведет к созданию огромного государства от Тихого ок[еана] до Адриатич[еского] моря... Алексей Орешников , 62 года, сотрудник Исторического музея, Москва: Что делается — писать не могу! Утром проехал в трамвае мимо Никитских ворот, дома представляют страшное зрелище. Получил от Латышева письмо, восхищен присланной ему копией с надписи Митридата 338 года. Никита Окунев , 49 лет, служащий пароходства "Самолёт", Москва: В субботу 11 числа сильно расшиб руку, и до сих пор чувствую себя нехорошо. Газеты читаю усиленно и вижу, что царствование большевиков пока что укрепляется. Они делают что хотят, и никакие протесты, никакой саботаж на них не действует. Государственный банк и все российское золото в их руках, Ленин и Троцкий действуют самодержавно, напористо и безо всяких церемоний даже в международных отношениях. Крыленко поехал заключать перемирие, а так как Духонин не признает его, то еще неизвестно, кто у нас Верх, главнокомандующий. Обысков, арестов, запрещений, разгромов, декретов, забастовок и всего прочего такого так много, как будто вся Россия осаждена кругом беспощадным неприятелем и не знает, как жить, как быть. † На Красной площади без церковной обрядности похоронено более 400 человек. 3-го числа на Братском кладбище состоялись трогательные похороны по христианскому обряду 37 молодых людей (юнкеров, студентов, сестер милосердия), погибших в неравном бою с большевиками. Говорят и пишут, что их провожала несметная толпа. На могилах говорились речи, из коих речь Н. И. Астрова довела меня до слез. Он сказал что нужно, и, может быть, его слова проймут озверевшие сердца наших настоящих властителей. Но едва ли они удосужатся прочитать описание этих похорон. Бедные молодые люди! Думали ли они, что сложат свои головушки на Братском военном кладбище от своих же братьев, с которыми, быть может, иные шли рука об руку на настоящем ратном поле против неприятеля. Упокой, Господи, их и пожалей плачущих и скорбящих о них! Погода стоит тоже мятежная. Чего-чего не было за эти дни: и мороз, и снег, и дождь, и снежный ураган, и буря, как летом! Сейчас снег, можно ехать на санях, а через час он исчезнет, и опять поезжай на колесах. Владимир Короленко , писатель, академик, 64 года, Украина, Полтава: 7 ноября Рада выпустила «универсал». Украина объявлена Республикой. Центральной власти в России нет. Россия с треском распадается на части. Может быть, оздоровление начнется от периферии? Но есть ли власть и у Рады, — тоже вопрос. Вчера — последний день выборов для Полтавы в Учредительное собрание. Выборы идут вяло. Сегодня в «Дне» опубликованы результаты (неокончательные). Огромное большинство за кадетами. Но результаты должны измениться: для солдат прибывшего полка выборы отсрочены, а солдаты дадут некоторый перевес большевикам. Александр Бенуа , художник, 47 лет, общественный деятель по сохранению художественных и исторических ценностей, Петроград:: 15 ноября. Среда. Предполагал сегодня весь день рисовать костюмы «Петрушки», но не тут-то было! В «Известиях» появилась дурацкая заметка о том, что мы с Верещагиным принимаем близкое участие в работе Луначарского! Мне это показалось настолько опасным (и вредным для самого дела, ибо все те, без которых нам не обойтись, могут окончательно от нас отмежеваться, прекратить всякое с нами общение), что я решил написать Луначарскому письмо и отправился с проектом такового к Верещагину, чтоб с ним вместе все обдумать. Однако Верещагина я во дворце не застал, а в бывших комнатах Головина (на Детской половине), куда меня направили и где расположился комиссариат (Ятманов уже спит в спальне и в кровати Головина!), я застал самого Анатолия со своим «адъютантом» Дмитрием Васильевичем (не знаю, как по фамилии). Луначарского непрерывно теребили всякие посетители, и так до объяснения с ним у меня не дошло. С другой стороны, я не желал действовать порознь от В. в деле, нас обоих касающемся. Зато я прогулялся с Луначарским к пресловутому погребу (снаружи), который помещается не только в подвальном этаже Ламотова павильона (под квартирой Д.И.Толстого), но и в подвале главного здания музея — на Неву. Замурованный вход находится у черной лестницы, ведущей в апартаменты Нового Эрмитажа (иначе говоря, VII, запасной половины, где заседала Следственная комиссия), а погребные окна с решетками приходятся под анфиладой залов Отделения Средних веков и керченских древностей. Там у одного из размурованных окон (новая закладка кирпичом показалась мне очень ненадежной, «рыхлой») мы нашли партию, состоящую из дворцовых дворников, сторожей и двух представителей районного Совета рабочих и солдатских депутатов. У других окон просто навалена куча всякой рухляди. Ятманов и новый присланный Военно-Революционным Комитетом бравый «товарищ» в тулупчике, по фамилии Дашкевич, влезли через такое оконце в погреб и там застряли. Авось, изучив все на месте, они что-нибудь придумают, чтоб оградить это столь соблазнительное место от дальнейших посягательств. Мы же, промерзнув в течение четверти часа, отправились обратно, причем Луначарский выражал свое полное удовольствие от «образцового несения караульной службы», что тут же и подтвердилось, так как нас самих насилу впустили обратно во дворец, а один унтер Павловского полка даже счел необходимым нас для пущей верности проводить до самых комнат Комиссариата, готовый каждую секунду нас арестовать, так как у нас не оказалось пропусков новейшего образца. Там, в Комиссариате, мы наконец набрели на Верещагина. Но Луначарскому было уже не до нас, не до декрета. Он спешил на торжества воссоединения солдатских и рабочих депутатов с Крестьянским съездом, проходившим в Смольном. Он возлагает большие надежды на этот «мир» в смысле упрочения всего «демократического фронта». Однако крестьяне входят в союз при условии паритета, и, таким образом, большевики рискуют утратой своего доминирующего положения. Отозвав Верещагина, Петровскою и Надеждина в отдельную комнату, я их познакомил с заметкой в «Известиях». Верещагин, который и без того очень тяжело переносит одиум, вызванный своей «поддержкой самозваному правительству», всполошился чрезвычайно! Решено вместе составить текст объяснительного письма для печати. (Между прочим, выяснилось, что и Петровский ведет дневник, и это — с июня, однако я о своем Дневнике благоразумно умолчал.) Каким-то своим подсознательным чутьем я чувствую постепенное упрочение позиции большевиков. Но и факты налицо. Их правительство уже признал испанский посланник (посол?), а в Министерстве иностранных дел растет число служащих, встающих на работу (дурацкие слова об уравнении «швейцара с министром» были сказаны и там, при первой встрече Луначарского с низшим персоналом, и они наделали там больше бед, нежели требование выдачи «тайных договоров»). Главнокомандующий немецкими армиями согласился начать переговоры о перемирии. На то же упрочение позиции большевиков косвенно указывает и заметное уныние таких ярых их противников, как М.И.Ростовцев и С.Ф.Ольденбург. Их я встретил на докладе Лосского в Alliance Frangaise, куда я отправился первый раз в жизни, — главным образом чтоб загладить свою вину перед любезнейшими господами Авенаром и Мальфитано. Ростовцев показался мне несравненно «менее недоступным», нежели в пятницу. Он даже подсунул мне статейку в «Свободной России» (так, кажется, называется), хвастливо указывая на то, что он все это уже предвидел два месяца назад. Я не удержался, чтоб не напомнить ему, что мое «предвидение» началось два года назад, чем его и огорчил (и напрасно, ведь как-никак я очень люблю и очень почитаю Михаила Ивановича!). — Ольденбург (в перерыве) поведал мне, что он верит в искренность Ленина (nouveau son de cloche), но решительно отказывается верить Троцкому и Луначарскому, прямо намекая на их «предательство». Не лишен был пикантности мой разговор с m-r Petit, которому я признался, что не посещаю своего друга Диму Философова, — во избежание политических споров. M-r Petit очень зол на русских вообще; он не только полон укоризны по их адресу, но и грозит им самыми тяжелыми карами за их «измену» (эти страшные вещи он высказывал в безукоризненно корректной форме). Он убежден, что не далее как через два месяца здесь «вы увидите на Мойке остроконечные каски прусского авангарда!» Ныне же сюда приезжают сонмы германских агентов и т.д. «У нас точные сведения». Я не отказал себе в удовольствии подразнить и его указанием на характерную склонность русского человека к приятию и даже к благословению рабства, столь далекую от «трагизма свободомыслия латинян»... В глубине же души я убежден, что в душе и по существу русские люди свободнее всех. Даже при царском режиме не было нигде во всем свете такой свободы (доходившей до распущенности) в быту, беседах, в мыслях, какая была именно в России. Самое наше пресловутое «право на бесчестие» лишь выражение такой внутренней, имманентной всякому человеку свободы, основанной на расовых особенностях, но питаемой и христианской идеей «Царства Божия внутри нас». Я даже скажу, что и социализм в будущем не очень меня пугает. Просто здесь в чистом виде ему не ужиться! Это пока социализм оставался заморским учением, пока он являлся мечтой, он представлял собой нечто соблазнительное, а когда дойдет дело до его реализации посредством всяческих дисциплинарных мер (вплоть до террора), так русский человек очень скоро (а может быть, не «так уж скоро») выработает в себе иммунитет, который выразится, хотя бы в самой примитивной форме, — в разгильдяйстве, вялости, кисельности. Поскольку во мне течет кровь латинянина, меня эти черты возмущают (хотя я сам в сильной степени заражен ими), а поскольку я «мировой гражданин», меня это самое утешает, ибо я склонен думать, что именно Россия и все национальные (расовые) особенности русского человека спутают всю игру и не дадут совершиться тому муравьиному порабощению, которое горше всего другого. Самый доклад Лосского с его систематизированным пересказом философа Бергсона получился не очень интересным. Охотников до прений не нашлось. — Робьен довез меня затем на своем курьезном, напоминающем субмарину автомобиле до дому. Он не перестает любоваться (admirer) большевиками. «Это единственные разумные и волевые люди!» Дома я еще застал Бушена и Эрнста. Верещагину и Петровскому я сегодня снова «приоткрыл занавес» на свои планы относительно использования Зимнего дворца. До этого, в беседе с Луначарским, он (Луначарский) пришел в восторг от случайно брошенной мной мимоходом идеи устройства в Зимнем грандиозного празднества (идея пришла, пока мы поднимались по лестнице Иорданского подъезда — единственного места, не утратившего и после возобновления дворца в 1837 году своего растреллиевского великолепия). При этом Луначарский вдруг обратился ко мне со словами: «Нам нужно будет выбрать вас председателем такого государственного совещания по вопросу о празднествах и церемониях». Тут мной сразу овладел великий ужас, и я стал играть на попятную, — мол, я чувствую необоримое отвращение от всякой публичной деятельности и непреодолимое тяготение к покою, к «интимному халату» и т.п. Луначарский подтвердил слух, что выборы в Учредительное Собрание дали большинство голосов за большевиков, но сразу за ними идут кадеты... И все же Луначарский продолжает считать (то и дело к этому возвращается), что им, большевикам, не удержаться у власти!