15 ноября 1937-го года
в дневниках
Александр Афиногенов, драматург, 33 года, Переделкино:
15/XI
Утром проснулся — снег. Белый, первый, мягкий снег. За ночь подморозило чуть-чуть, так только, чтобы не таяло, и снег уже лег на деревья и дорогу. Ветер, дувший три дня, стих еще вчера вечером, первый взгляд зимы, приветливый и теплый.
Вчера долго сидели с Пастернаком. Большой разговор об искусстве и жизни. Условия творчества и жизнь писателя. Что такое писательское "видение мира" — поэтическое дыхание. Поэт должен дышать не одной ноздрей, а всеми порами своего существа, для этого он должен жить в жизни и вытекать из нее. Но как понимать жизнь? Пастернаку тяжело, у него постоянные ссоры с женой. Жена гонит его на собрания, она говорит, что Пастернак не думает о детях, о том, что такое его замкнутое поведение вызывает подозрения, что его непременно арестуют, если он и дальше будет отсиживаться. Он слушает ее обыкновенно очень кротко, потом начинает говорить, он говорит, что самое трудное в аресте его для него — это они, оставшиеся здесь. Ибо им ничего не известно и они находятся среди нормальных граждан, а он будет среди таких же арестованных, значит, как равный, и он будет все о себе знать. Но он, даже несмотря на это, не может ходить на собрания только затем, чтобы сидеть на них. Он не может изображать из себя общественника, это было бы фальшиво. С этим настроением он пришел ко мне, я, как мог, тоже уговаривал его не отрываться от этого течения жизни, быть не только в природе, но и в людях, тех самых хотя бы, которые строят литературу, и зная все их слабости, все же любить их, помогать им.
Он слушал терпеливо, потом опять сошел с этой больной для него темы на вопросы общие, он рассказывал о смерти Толстого и своих ощущениях этого. Он говорил о маленьких немецких городках, в которых бывал, тех, где росли Шиллер, Гете, где закладывались основы культуры. И как странно, у нас ведь почти нет такого понятия, как провинциальный город. Революция сдвинула их с места, ворвалась реконструкция, города меняются и живут сами, как растущий человек. Но все же есть какая-то прелесть прочного существования и в таких вот неподвижных гнездах. Будет время, и у нас потянет людей из Москвы в такие вот тихие сравнительно места, где будут свои обычаи, свои условия и где возможности мирного творчества будут наиболее широко предоставлены поэту. Это он мечтал, конечно, от тоскливой необходимости ехать на собрание, в таком маленьком городке, вероятно, его на собрание не позовут, там и собраний не будет, а просто будут люди встречаться и беседовать об искусстве.
Михаил Пришвин, 64 года, Загорск:
15 ноября.
Пороша на крышах, и по белому, как тигр по хребтам гор, выступал важно черный кот. Ему понравилось местечко возле теплой трубы, и тут черный среди всего белого залег, как тигр залегает в Уссурийском краю на припорошенных хребтах. Снизу, с улицы, если бы кому-нибудь удалось увидать, то там был, конечно, просто кот, но сверху тигр на хребтах Уссурийских гор. Он вздрогнул, осел: воробей над ним пролетел и сел на дерево. И он идет на дерево. Оно под чердаком. С огромной лестницы прыжками со ступеньки на ступеньку.
Смерть как перерыв.
Как разрыв между людьми.
Похоже на разрыв первичного тока с появлением искры: эта искра — жизнь человека...
И так искра за искрой, и это всё люди, один за другим.
Искра сопутствует переходу первичного тока в ток высокого напряжения.
Часто мелькающие искры дают непрерывное свечение.
И это жизнь.
А мы — это искры, и какой бы ни был маленький промежуток от искры к искре — все равно искра — Я исчезает, и перерыв тока есть наша смерть.
Искушение: и она, узнав, что сам искуситель колеблется, — опустила глаза и когда подняла опять, то в них уже вовсе не было того огонька «хочется», и она говорила о том, как в таких случаях поступали те или другие угодники, словом, говорила о том, что надо, а не что хочется.
Очень слежу за собой и помню, напр., что вот именно при самом «зароке» думал, что зарок-то именно и соблазнит... покажет меня с прекрасной стороны и соблазнит. Оказалось, тут тоже возникают «обязанности».
Читал Толстого о Гоголе, — какое высокомерие! И вот... Толстой глуп! тот самый Лев Толстой! между прочим, точно та же самая глупость есть и у Горького. Похоже, что это есть глупость человека, прославленного и поставленного на место учителя и пророка: хочешь, не хочешь, а учи и пророчествуй, взялся за гуж, не говори, что не дюж. По существу, как художник, он хорошо знает, что и нет в нем ничего такого и нечего сказать по существу, но ведь надо, все требуют, и вот он соглашается. О, не дай-то Бог попасть в моралисты!
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 42 года, начальник, станции:
15 ноября.
После вчерашних хлопот у лунки мы все еще не можем прийти в себя.
Эрнст утром лег спать. Я сказал ему, что к полудню — очередному сроку передачи метеорологических наблюдений — разбужу Женю, но сам так крепко заснул, что очнулся только через полчаса после срока... Правда, большой беды нет: в шесть часов вечера у нас будет возможность передать на остров Рудольфа сразу две сводки — полуденную и вечернюю. Так мы на этот раз и сделаем, но впредь будем строго придерживаться заведенного порядка.
Женя сильно устал. Он опять в течение сорока часов занимался наблюдениями. Поэтому, составив вечернюю метеорологическую сводку, он снова забрался в спальный мешок.
Петрович поставил новый «сонный рекорд», проспав непробудно в течение шестнадцати часов. Видно, все мы сильно изнурены. А завтра снова предстоит тяжелая работа: вырубать во льду новую большую лунку.
Сейчас я сделаю перерыв в записях: надо воспользоваться хорошей погодой и поработать на дворе — смастерить новую дверь для тамбура. Перед сном продолжу дневник.
Женя просил разбудить его, когда покажется звезда: ему надо сделать астрономические наблюдения. Но сейчас пускай спит: ведь он так устал! Погода установилась хорошая, и звезды подождут, пока Женя не отдохнет. Я готовил обед, а Эрнст работал по радио с островом Рудольфа.
Эрнст после обеда лег отдыхать. У него есть замечательная особенность: спать в любое время и в любом положении. Теодорыч никогда не страдает бессонницей и в состоянии, как мне кажется, проспать двадцать часов без перерыва. Но у нас это невозможно: четыре раза в сутки — через каждые шесть часов — ему надо работать по радио с островом Рудольфа, и Теодорычу приходится отсыпаться только урывками.
Хорошо отдохнув, Эрнст становится весел: острит, рассказывает забавные, истории, почерпнутые в неоднократных путешествиях по Арктике. Он, между прочим, переделал слова популярной песни, и мы теперь поем ее так: «Дрейфовать в далеком море посылает нас страна...»
На лаборатории Ширшова, напоминающей продуктовый ларек, появилась надпись: «Пива нет». Сделал ее Женя, но, вероятно, по совету Эрнста.
Александр Афиногенов, драматург, 33 года, Переделкино:
15/XI
Утром проснулся — снег. Белый, первый, мягкий снег. За ночь подморозило чуть-чуть, так только, чтобы не таяло, и снег уже лег на деревья и дорогу. Ветер, дувший три дня, стих еще вчера вечером, первый взгляд зимы, приветливый и теплый.
Вчера долго сидели с Пастернаком. Большой разговор об искусстве и жизни. Условия творчества и жизнь писателя. Что такое писательское "видение мира" — поэтическое дыхание. Поэт должен дышать не одной ноздрей, а всеми порами своего существа, для этого он должен жить в жизни и вытекать из нее. Но как понимать жизнь? Пастернаку тяжело, у него постоянные ссоры с женой. Жена гонит его на собрания, она говорит, что Пастернак не думает о детях, о том, что такое его замкнутое поведение вызывает подозрения, что его непременно арестуют, если он и дальше будет отсиживаться. Он слушает ее обыкновенно очень кротко, потом начинает говорить, он говорит, что самое трудное в аресте его для него — это они, оставшиеся здесь. Ибо им ничего не известно и они находятся среди нормальных граждан, а он будет среди таких же арестованных, значит, как равный, и он будет все о себе знать. Но он, даже несмотря на это, не может ходить на собрания только затем, чтобы сидеть на них. Он не может изображать из себя общественника, это было бы фальшиво. С этим настроением он пришел ко мне, я, как мог, тоже уговаривал его не отрываться от этого течения жизни, быть не только в природе, но и в людях, тех самых хотя бы, которые строят литературу, и зная все их слабости, все же любить их, помогать им.
Он слушал терпеливо, потом опять сошел с этой больной для него темы на вопросы общие, он рассказывал о смерти Толстого и своих ощущениях этого. Он говорил о маленьких немецких городках, в которых бывал, тех, где росли Шиллер, Гете, где закладывались основы культуры. И как странно, у нас ведь почти нет такого понятия, как провинциальный город. Революция сдвинула их с места, ворвалась реконструкция, города меняются и живут сами, как растущий человек. Но все же есть какая-то прелесть прочного существования и в таких вот неподвижных гнездах. Будет время, и у нас потянет людей из Москвы в такие вот тихие сравнительно места, где будут свои обычаи, свои условия и где возможности мирного творчества будут наиболее широко предоставлены поэту. Это он мечтал, конечно, от тоскливой необходимости ехать на собрание, в таком маленьком городке, вероятно, его на собрание не позовут, там и собраний не будет, а просто будут люди встречаться и беседовать об искусстве.
Михаил Пришвин, 64 года, Загорск:
15 ноября.
Пороша на крышах, и по белому, как тигр по хребтам гор, выступал важно черный кот. Ему понравилось местечко возле теплой трубы, и тут черный среди всего белого залег, как тигр залегает в Уссурийском краю на припорошенных хребтах. Снизу, с улицы, если бы кому-нибудь удалось увидать, то там был, конечно, просто кот, но сверху тигр на хребтах Уссурийских гор. Он вздрогнул, осел: воробей над ним пролетел и сел на дерево. И он идет на дерево. Оно под чердаком. С огромной лестницы прыжками со ступеньки на ступеньку.
Смерть как перерыв.
Как разрыв между людьми.
Похоже на разрыв первичного тока с появлением искры: эта искра — жизнь человека...
И так искра за искрой, и это всё люди, один за другим.
Искра сопутствует переходу первичного тока в ток высокого напряжения.
Часто мелькающие искры дают непрерывное свечение.
И это жизнь.
А мы — это искры, и какой бы ни был маленький промежуток от искры к искре — все равно искра — Я исчезает, и перерыв тока есть наша смерть.
Искушение: и она, узнав, что сам искуситель колеблется, — опустила глаза и когда подняла опять, то в них уже вовсе не было того огонька «хочется», и она говорила о том, как в таких случаях поступали те или другие угодники, словом, говорила о том, что надо, а не что хочется.
Очень слежу за собой и помню, напр., что вот именно при самом «зароке» думал, что зарок-то именно и соблазнит... покажет меня с прекрасной стороны и соблазнит. Оказалось, тут тоже возникают «обязанности».
Читал Толстого о Гоголе, — какое высокомерие! И вот... Толстой глуп! тот самый Лев Толстой! между прочим, точно та же самая глупость есть и у Горького. Похоже, что это есть глупость человека, прославленного и поставленного на место учителя и пророка: хочешь, не хочешь, а учи и пророчествуй, взялся за гуж, не говори, что не дюж. По существу, как художник, он хорошо знает, что и нет в нем ничего такого и нечего сказать по существу, но ведь надо, все требуют, и вот он соглашается. О, не дай-то Бог попасть в моралисты!
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 42 года, начальник, станции:
15 ноября.
После вчерашних хлопот у лунки мы все еще не можем прийти в себя.
Эрнст утром лег спать. Я сказал ему, что к полудню — очередному сроку передачи метеорологических наблюдений — разбужу Женю, но сам так крепко заснул, что очнулся только через полчаса после срока... Правда, большой беды нет: в шесть часов вечера у нас будет возможность передать на остров Рудольфа сразу две сводки — полуденную и вечернюю. Так мы на этот раз и сделаем, но впредь будем строго придерживаться заведенного порядка.
Женя сильно устал. Он опять в течение сорока часов занимался наблюдениями. Поэтому, составив вечернюю метеорологическую сводку, он снова забрался в спальный мешок.
Петрович поставил новый «сонный рекорд», проспав непробудно в течение шестнадцати часов. Видно, все мы сильно изнурены. А завтра снова предстоит тяжелая работа: вырубать во льду новую большую лунку.
Сейчас я сделаю перерыв в записях: надо воспользоваться хорошей погодой и поработать на дворе — смастерить новую дверь для тамбура. Перед сном продолжу дневник.
Женя просил разбудить его, когда покажется звезда: ему надо сделать астрономические наблюдения. Но сейчас пускай спит: ведь он так устал! Погода установилась хорошая, и звезды подождут, пока Женя не отдохнет. Я готовил обед, а Эрнст работал по радио с островом Рудольфа.
Эрнст после обеда лег отдыхать. У него есть замечательная особенность: спать в любое время и в любом положении. Теодорыч никогда не страдает бессонницей и в состоянии, как мне кажется, проспать двадцать часов без перерыва. Но у нас это невозможно: четыре раза в сутки — через каждые шесть часов — ему надо работать по радио с островом Рудольфа, и Теодорычу приходится отсыпаться только урывками.
Хорошо отдохнув, Эрнст становится весел: острит, рассказывает забавные, истории, почерпнутые в неоднократных путешествиях по Арктике. Он, между прочим, переделал слова популярной песни, и мы теперь поем ее так: «Дрейфовать в далеком море посылает нас страна...»
На лаборатории Ширшова, напоминающей продуктовый ларек, появилась надпись: «Пива нет». Сделал ее Женя, но, вероятно, по совету Эрнста.