22 ноября 1917-го
в дневниках
Никита Окунев, 49 лет, служащий пароходства "Самолёт", Москва:
22 ноября. В «Русском слове» напечатано потрясающее известие, что ген. Духонин убит в Ставке матросами-большевиками. Не верится даже, что свершился такой ужас. Честному генералу вечная память, а безумной революции позор, позор!
Вчера в Успенском Соборе состоялась интронизация «Святейшего Московского и всея Руси Патриарха Тихона».
Ставка, под угрозой прибывших гвардейцев и матросов, перешла во власть Крыленки, или «товарища Абрама», как кличут его в своей партии, а генералы Корнилов, Деникин и другие бежали из Быхова и направились, вероятно, в Новочеркасск. «Цо-то будет».
Арестованы генерал Маниковский, Петроградская городская Дума (вскоре освобожденная от ареста) и некоторые редакторы «правых» газет. Эти газеты ежедневно закрываются, а на другой день выходят уже под другим названием. Их типографии реквизируются и там печатаются «труды» большевиков. Такого гонения на печать не было и при царском правительстве.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель, Петроград:
22 ноября. Среда. Чудесный морозный день. Акица продолжала дуться до середины дня, а затем внезапная перемена — объятия, улыбки, заглядывания в глаза и т.д. Заключили полный мир. Я вообще ничего не имею против этих (милых) ребячеств. Это очень молодит мою и без того столь моложавую душой и телом жену, но, пожалуй, в данное время эти штучки некстати — я и без того еле держусь в смысле нервов.
Кончил красками костюмы «Петрушки» и отправился к Бертенсону сговориться о дальнейшем. По дороге купил (по ордеру, выданному нашим домовым комитетом, иначе нельзя) на Андреевском рынке резиновые калоши; к сожалению, кроме остроконечных, других не оказалось. В театральной конторе ошибся дверью и попал в кабинет самого Батюшкова. Был очень ласково принят. Но бедный совсем расстроен. На днях надо платить жалованье и, кроме того, предстоят разные расходы, а денег в кассе нет, «идти же на поклон к ним» он считает неподобающим. Больше всего Батюшкова смущает, что Ленин, по слухам, собирается сорвать Учредительное Собрание. Между тем вся надежда именно на это «изъявление воли народной». Если бы Учредительное Собрание стало функционировать, то сразу все деловые сношения и обороты наладились бы. Бертенсон в еще более, нежели Батюшков, «дерганом настроении». Большевиков он желал бы повесить обственноручно (по его выражению).
Явился он сразу с репетиции «Снегурочки» в коровинских декорациях, и они его «просто убили». Никогда еще Константин Сергеевич не доходил до такого цинизма, до такой небрежности. Тут же выяснилось, что в этом негодовании больше нашептывания Мейерхольда. От последнего (как от режиссера) Бертенсон в диком восторге. Очевидно, он смешивает в одно способность «дрессировать массы» с подлинной работой над выявлением поэтической сущности произведения. Особенно восторгался Бертенсон тем, как Мейерхольд планирует и распределяет массы хора, как он в двух словах объясняет, что они должны делать. И тут же Б. согласился со мной, когда я заговорил о фатальной развращающей роли Мейерхольда для русского театра вообще, о том, что он вынул из него самую душу. — Очень смущен Б.: как-то будет идти одновременно и работа над «Соловьем» — под руководством Мейерхольда и Головина, и над «Петрушкой», где хозяевами постановки будем я с Фокиным! «А разве вы не верите, что мы до этого дойдем?» — «Нет, не совсем, однако мне все говорят, что если мы справимся с делом до 1 февраля, то успеем и дать спектакль». — «А дальше?» — «А дальше предвидится уж нечто окончательно темное, и, скорее всего, все полетит к черту». Эту фразу насчет полета к черту я слышу со всех сторон! О сроке «1 февраля» я тоже уже слышал от Аргутона.
Вчера у Оливов завтракал с ними г-н Садуль — тот французский офицер-большевик, которого Горчаковы поселили у себя в квартире в надежде, что он охранит их имущество. У него, говорят, самые тесные связи со Смольным. И вот сведения Аргутинского идут именно от этого Садуля. Будто до 1 февраля хватит продовольствия, а дальше все под вопросом. Тот же милый Владимир рассказывает (со слов француза?), что и Троцкий, и Ленин в большой растерянности. Будто уже успела образоваться партия «левее» их, а кроме того, трудности встречаются буквально на каждом шагу. Также и их изолированность действует и на них угнетающим образом. Впрочем, и мне за самые последние дни начинает почему-то казаться, что большевики как-то слабеют, сдают. И самый переворот они не потому ли смогли затеять и произвести, что тогда не отдавали себе настоящего отчета в этих трудностях? Они ринулись на крепость и взяли ее штурмом — благодаря своей вере, но вера эта была построена на зыбком фундаменте книжного доктринерства. Теперь настала пора не покладая рук делать дело, и тут-то они увидели, что дела не знают (что особенно ясно на примере Луначарского) и что в их руках нет настоящих средств осуществить свою пленительную в теории, но сколь фантастическую программу! Они напоминают марсиан Уэльса. Они могут погибнуть, но не от внешних враждебных сил, а от собственного внутреннего разложения. Им не выдержать действия «новой для них атмосферы», им не справиться с микробами, коварно проникающими внутрь их организма.
...
Кончил мемуары Людвига Рихтера. Спасибо тебе сердечное, милый брат в искусстве и во Христе. Друг мой с детства. Чтение это пришлось ныне как нельзя более кстати и оказывалось временами настоящим лекарством для моей больной души!
Никита Окунев, 49 лет, служащий пароходства "Самолёт", Москва:
22 ноября. В «Русском слове» напечатано потрясающее известие, что ген. Духонин убит в Ставке матросами-большевиками. Не верится даже, что свершился такой ужас. Честному генералу вечная память, а безумной революции позор, позор!
Вчера в Успенском Соборе состоялась интронизация «Святейшего Московского и всея Руси Патриарха Тихона».
Ставка, под угрозой прибывших гвардейцев и матросов, перешла во власть Крыленки, или «товарища Абрама», как кличут его в своей партии, а генералы Корнилов, Деникин и другие бежали из Быхова и направились, вероятно, в Новочеркасск. «Цо-то будет».
Арестованы генерал Маниковский, Петроградская городская Дума (вскоре освобожденная от ареста) и некоторые редакторы «правых» газет. Эти газеты ежедневно закрываются, а на другой день выходят уже под другим названием. Их типографии реквизируются и там печатаются «труды» большевиков. Такого гонения на печать не было и при царском правительстве.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель, Петроград:
22 ноября. Среда. Чудесный морозный день. Акица продолжала дуться до середины дня, а затем внезапная перемена — объятия, улыбки, заглядывания в глаза и т.д. Заключили полный мир. Я вообще ничего не имею против этих (милых) ребячеств. Это очень молодит мою и без того столь моложавую душой и телом жену, но, пожалуй, в данное время эти штучки некстати — я и без того еле держусь в смысле нервов.
Кончил красками костюмы «Петрушки» и отправился к Бертенсону сговориться о дальнейшем. По дороге купил (по ордеру, выданному нашим домовым комитетом, иначе нельзя) на Андреевском рынке резиновые калоши; к сожалению, кроме остроконечных, других не оказалось. В театральной конторе ошибся дверью и попал в кабинет самого Батюшкова. Был очень ласково принят. Но бедный совсем расстроен. На днях надо платить жалованье и, кроме того, предстоят разные расходы, а денег в кассе нет, «идти же на поклон к ним» он считает неподобающим. Больше всего Батюшкова смущает, что Ленин, по слухам, собирается сорвать Учредительное Собрание. Между тем вся надежда именно на это «изъявление воли народной». Если бы Учредительное Собрание стало функционировать, то сразу все деловые сношения и обороты наладились бы. Бертенсон в еще более, нежели Батюшков, «дерганом настроении». Большевиков он желал бы повесить обственноручно (по его выражению).
Явился он сразу с репетиции «Снегурочки» в коровинских декорациях, и они его «просто убили». Никогда еще Константин Сергеевич не доходил до такого цинизма, до такой небрежности. Тут же выяснилось, что в этом негодовании больше нашептывания Мейерхольда. От последнего (как от режиссера) Бертенсон в диком восторге. Очевидно, он смешивает в одно способность «дрессировать массы» с подлинной работой над выявлением поэтической сущности произведения. Особенно восторгался Бертенсон тем, как Мейерхольд планирует и распределяет массы хора, как он в двух словах объясняет, что они должны делать. И тут же Б. согласился со мной, когда я заговорил о фатальной развращающей роли Мейерхольда для русского театра вообще, о том, что он вынул из него самую душу. — Очень смущен Б.: как-то будет идти одновременно и работа над «Соловьем» — под руководством Мейерхольда и Головина, и над «Петрушкой», где хозяевами постановки будем я с Фокиным! «А разве вы не верите, что мы до этого дойдем?» — «Нет, не совсем, однако мне все говорят, что если мы справимся с делом до 1 февраля, то успеем и дать спектакль». — «А дальше?» — «А дальше предвидится уж нечто окончательно темное, и, скорее всего, все полетит к черту». Эту фразу насчет полета к черту я слышу со всех сторон! О сроке «1 февраля» я тоже уже слышал от Аргутона.
Вчера у Оливов завтракал с ними г-н Садуль — тот французский офицер-большевик, которого Горчаковы поселили у себя в квартире в надежде, что он охранит их имущество. У него, говорят, самые тесные связи со Смольным. И вот сведения Аргутинского идут именно от этого Садуля. Будто до 1 февраля хватит продовольствия, а дальше все под вопросом. Тот же милый Владимир рассказывает (со слов француза?), что и Троцкий, и Ленин в большой растерянности. Будто уже успела образоваться партия «левее» их, а кроме того, трудности встречаются буквально на каждом шагу. Также и их изолированность действует и на них угнетающим образом. Впрочем, и мне за самые последние дни начинает почему-то казаться, что большевики как-то слабеют, сдают. И самый переворот они не потому ли смогли затеять и произвести, что тогда не отдавали себе настоящего отчета в этих трудностях? Они ринулись на крепость и взяли ее штурмом — благодаря своей вере, но вера эта была построена на зыбком фундаменте книжного доктринерства. Теперь настала пора не покладая рук делать дело, и тут-то они увидели, что дела не знают (что особенно ясно на примере Луначарского) и что в их руках нет настоящих средств осуществить свою пленительную в теории, но сколь фантастическую программу! Они напоминают марсиан Уэльса. Они могут погибнуть, но не от внешних враждебных сил, а от собственного внутреннего разложения. Им не выдержать действия «новой для них атмосферы», им не справиться с микробами, коварно проникающими внутрь их организма.
...
Кончил мемуары Людвига Рихтера. Спасибо тебе сердечное, милый брат в искусстве и во Христе. Друг мой с детства. Чтение это пришлось ныне как нельзя более кстати и оказывалось временами настоящим лекарством для моей больной души!