22 ноября. Игорь Юрков
пара стихов 1927-го года
ЗИМА
Окован воздух, вдавлен, сжат,
Ломая радугу мороза,
Ещё в моём окне, дрожа,
Стоит ноябрьская берёза,
Воздушным очерком ветвей
Как будто врезана в закаты,
Царица северных полей
Роняет снег голубоватый.
А мне, скажи, что делать мне?
Тепло, и сонный мир шатает,
И в ярком, праздничном огне
Берёза белая сгорает.
Привычный труд, спокойный час,
Твоё дыхание невнятно.
Сквозь лунные, литые пятна
Кто может здесь заметить нас?
Сквозь окна мутной глубины
Сквозь ледяных цветов мерцанье –
Мы только звук, чужие сны,
Чужая жизнь, воспоминанье.
Налей крутого кипятка
Из чайника с цветком и птицей, –
И вот дрожит твоя рука,
И некуда тебе укрыться
От этих равнодушных глаз,
От жара, кашля и румянца.
Привычный труд, спокойный час
Мученьем могут показаться.
А нынче на пустом дворе
Звенят серебряные пилы.
В такой мороз легко сгореть:
Теснится грудь, сжимает жилы.
Красавица поднимет бровь
И поглядит хитро и строго
Туда, где верб и облаков
Идёт прозрачная дорога.
Вхожу. – Сгоревшие листы,
Кружась, на крышу упадают… –
Как медленно приходишь ты,
Моя разлучница седая.
21-22 ноября 1927
ВЗДОР
Маятник мается, ходит, стучит,
Заводит сухой разговор,
И вот сидишь, сочиняешь в ночи
Стихи и прочий вздор.
Как, в сущности, комната мала, –
Как будто сплющен меж стен,
Живёшь и дышишь в тени стола
Средь маленьких дум и сцен.
Я жаловаться очень не люблю,
Однако – позор и стыд –
Я сам себя на этом ловлю,
И грустно мне, и тошнит.
Длинноволосый, больной поэт,
Мой бутафорский двойник,
Пишет стихи уже двадцать лет,
А печататься не привык.
Его никак не могут признать,
Он злится и пишет стихи,
Его читают отец и мать –
Рабочие от сохи.
Отец-спекулянт и дура жена,
И сын их больной поэт
Живут, должно быть, во все времена,
А смысла в их жизни нет.
Но, впрочем, однажды ему довелось
Выпустить книжку стихов,
Да на неё – такая злость! –
Не нашлось ещё дураков.
Он пишет: у кого на глазах катаракт,
Не увидит того и днём.
А я скажу, что нашёлся дурак,
Прочёл, хотя и с трудом.
22 ноября 1927
ЗИМА
Окован воздух, вдавлен, сжат,
Ломая радугу мороза,
Ещё в моём окне, дрожа,
Стоит ноябрьская берёза,
Воздушным очерком ветвей
Как будто врезана в закаты,
Царица северных полей
Роняет снег голубоватый.
А мне, скажи, что делать мне?
Тепло, и сонный мир шатает,
И в ярком, праздничном огне
Берёза белая сгорает.
Привычный труд, спокойный час,
Твоё дыхание невнятно.
Сквозь лунные, литые пятна
Кто может здесь заметить нас?
Сквозь окна мутной глубины
Сквозь ледяных цветов мерцанье –
Мы только звук, чужие сны,
Чужая жизнь, воспоминанье.
Налей крутого кипятка
Из чайника с цветком и птицей, –
И вот дрожит твоя рука,
И некуда тебе укрыться
От этих равнодушных глаз,
От жара, кашля и румянца.
Привычный труд, спокойный час
Мученьем могут показаться.
А нынче на пустом дворе
Звенят серебряные пилы.
В такой мороз легко сгореть:
Теснится грудь, сжимает жилы.
Красавица поднимет бровь
И поглядит хитро и строго
Туда, где верб и облаков
Идёт прозрачная дорога.
Вхожу. – Сгоревшие листы,
Кружась, на крышу упадают… –
Как медленно приходишь ты,
Моя разлучница седая.
21-22 ноября 1927
ВЗДОР
Маятник мается, ходит, стучит,
Заводит сухой разговор,
И вот сидишь, сочиняешь в ночи
Стихи и прочий вздор.
Как, в сущности, комната мала, –
Как будто сплющен меж стен,
Живёшь и дышишь в тени стола
Средь маленьких дум и сцен.
Я жаловаться очень не люблю,
Однако – позор и стыд –
Я сам себя на этом ловлю,
И грустно мне, и тошнит.
Длинноволосый, больной поэт,
Мой бутафорский двойник,
Пишет стихи уже двадцать лет,
А печататься не привык.
Его никак не могут признать,
Он злится и пишет стихи,
Его читают отец и мать –
Рабочие от сохи.
Отец-спекулянт и дура жена,
И сын их больной поэт
Живут, должно быть, во все времена,
А смысла в их жизни нет.
Но, впрочем, однажды ему довелось
Выпустить книжку стихов,
Да на неё – такая злость! –
Не нашлось ещё дураков.
Он пишет: у кого на глазах катаракт,
Не увидит того и днём.
А я скажу, что нашёлся дурак,
Прочёл, хотя и с трудом.
22 ноября 1927