25 ноября 1917-го
в дневниках
Аркадий Столыпин, племянник премьер-министра П.А. Столыпина, журналист, поэт и художник, 23 года, ротмистр 17-го Нижегородского драгунского полка.
Д[еревня] Скобровка. Перемирие с немцами почти подписано; генерал Корнилов бежал с помощью сотен текинцев и подложной телеграммы. Говорят, что солдаты убили генерала Духонина, хотя у него и была репутация «левого» генерала. Говорят, Ставка была взята с боя и Ударный батальон разбит.
Крыленко, alias «товарищ Аарон Абрамсон», был встречен хором трубачей Георгиевского батальона, сыгравших Марсельезу. Духонин был в это время в поезде, и Крыленко будто бы пытался его спасти, но был «оттеснен» толпой. Хорош «Главком», которого оттесняет толпа ! *
По-видимому, у нас скоро будет введено выборное начало. В пулеметной команде все офицеры, видимо, уйдут, в 6-м эскадрон, вероятно, выразят «недоверие» кн[язю] Макееву и корнету Беку. Пока все шито-крыто, но дошли слухи, что драгуны (делегаты) Маркин и Димитров, намечавшиеся на посты младших офицеров, от этой части отказались. Говорят, что Маркин при этом сказал: «Сегодня выберут, а завтра морду набьют!»
На собрании офицеров решено постепенно из полка уходить. Сначала уйдут те, которых драгуны почему-либо не любят — офицеры пулеметной команды, кн[язь] Макаев и другие. Затем под видом отпусков, командировок и т.д. уйдут русские офицеры, потому что им будет труднее, чем татарам, грузинам, осетинам и др., которые могут быть приняты в свои национальные полки. Они уйдут последние, так же как и Брандт, Ден, тайно приписавшиеся к казакам.
Примечание: * - 19 ноября в Быхов прибыл полковник Кусонский с распоряжением Н. Н. Духонина о том, что, ввиду приближения войск нового Главковерха прапорщика Крыленко, всем заключенным необходимо покинуть тюрьму. При этом использовался бланк Чрезвычайной Комиссии по расследованию корниловского выступления. Из Быхова в ночь на 20 ноября убыли генералы Л. С. Лукомский, А. И. Деникин, С. Л. Марков, И. П. Романовский и Л. Г. Корнилов с четырьмя ротами текинцев. В значительной степени известие о том, что благодаря участию Духонина были освобождены «узники", привело к самосуду солдат над бывшим Главнокомандующим вечером 20 ноября. Тело Духонина прибыло в Киев 25 ноября в вагоне третьего класса.
Георгий Князев, историк, архивист, 30 лет, Петроград:
Вот мы и в пропасти.
Война с врагами прекращена. Зато объявлена беспощадная война против своих братьев.
«...мы предлагаем вам, товарищ Верховный Главнокомандующий, немедленно двинуть по направлению к Москве, Ростову-на-Дону и Оренбургу такие силы, которые, не колебля линии нашего фронта, были бы достаточно могущественны, чтобы в кратчайший срок стереть с лица земли контрреволюционный мятеж казачьих генералов и кадетской буржуазии» («Разговор тов. Троцкого со Ставкой» (Калединщина) — «Известия» 25 ноября 1917).
Такое приказание по прямому проводу передал вчера Лев Троцкий прапорщику Крыленко.
И нет слов... И смотришь окаменевший от ужаса на то, что будет. И нет сил... Тут ужас стихии. Что можно сделать тут отдельному человеку.
Алексей Орешников, 62 года, Сотрудник Исторического музея, Москва:
Осматривал в Музее с биноклем повреждения от пуль на картине Семирадского «Похороны Руса» (картина «Похороны руса в Булгаре» украшала 1-й Киевский зал Исторического музея), насчитал 3 пробоины. В Учредительное собрание от Москвы прошли 4 человека [партии] Народной свободы, 5 боль<шевиков>... (далее лист вырван).
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, директор Румянцевского музея, Москва:
День прошел без особых потрясений; все без перемен. Много слухов и данных о фальсификации выборов в всенародный кабак, который, по всем данным, обещает быть даже не кабаком, а зверинцем. Утром в Университете разговор с Мануйловым, который говорил, что, по его мнению, с захватом власти шайкой людей можно было бы бороться, но что делать с народом, который отдал им свои голоса в таком количестве; затем спрашивал меня, понимаю ли я таких людей, как Покровский.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель по сохранению художественных и исторических ценностей, Петроград:
25 ноября. Суббота. К 12 ч. по сговору с Верещагиным отправился (пешком) в Зимний дворец. Теперь поставлена застава у Дворцового моста. Пускают только по пропускам. Вдоль ограды Собственного садика много битых бутылок. В воздухе (ветра нет) у дворца стоит легкий винный дух. Матрос, поставленный на лестнице Детского подъезда, дежурил все утро у самого погреба, пропах винными парами и, видимо, продолжает находиться в некотором дурмане, хотя едва ли врет, когда уверяет, что ни капельки не глотнул. К концу дня слышал, что почти все вино уже выкачано и в подвал пущена вода... Ходит слух, что когда вино было выкачано, то на полу погреба нашли три трупа тех солдат, которые очищали полки, разбивая тут бутылки и выливая вино; от действия паров они впали в обморочное состояние, свалились и утонули. От разных лиц слышал, что вчера всюду по городу продавали вино целыми ящиками и корзинами. Как раз когда я шел из дворца по набережной, я видел, как был остановлен солдат, вышедший из дворца, как его двое часовых обыскали. У него под полой оказалась бутылка очень внушительного вида и старинного образца. Ее тут же разбили о каменную садовую ограду. Впрочем, вчера не только продавали вино, но пьяные воины и постреливали, были, говорят, и раненые, и убитые. Наши девицы, возвращаясь от Степановых, попали под обстрел у Вознесенского моста. В печати нет никаких отголосков о всем этом. Только вечером в «Почте» упоминается о разгроме погребов.
Верещагина я в Зимнем не застал — он пришел гораздо позже — к самому концу заседания. Зато меня забрал Мандельбаум, чтоб поговорить о выставке «Труд в Искусстве», которую он собирается устроить для пролетариата. В этой нашей беседе участвовал и какой-то латыш солдат из Риги, который успел побывать у Добычиной и заручиться ее согласием на безвозмездное предоставление своего помещения. Она, в свою очередь, указала на необходимость образовать Почетный комитет (Comite d’honneur), в который вошли бы И.Репин и другие наши художественные «верхи». Я указал на трудность привлечения видных людей для дела, имеющего слишком близкий контакт с большевиками, и на трудности самой организации выставки: почти полное отсутствие у нас внушительных произведений данного типа. Но этим ревнителей художественного просвещения пролетариата не испугаешь. «Ну что ж? За неимением оригиналов — можно их заменить репродукциями. Ведь на такой выставке важнее не столько удовлетворение эстетических вкусовых потребностей, сколько идеи, а идеи выразились бы и в репродукциях, и в копиях»...
Уже я собирался покинуть дворец, когда вдруг наткнулся на Луначарского, который со словами «Вот как хорошо, Вы нам нужны» забрал меня и тут же оказавшегося Валечку Зубова и потащил нас на... заседание с посланцами Рады. Не далее как вчера Ятманов радовался тому, что «все с хохлами обстоит благополучно», так как в самой среде этих делегатов возникли раздоры на почве каких-то взаимных обвинений в демократическом самоуправстве, а сама Рада объявляется сейчас учреждением контрреволюционным... Ятманов и рассчитывал на то, что раздоры эти затянут вопрос о «передаче реликвий», а там и весь вопрос будет отложен в архив. Теперь же оказывается, что все обстоит по-прежнему, и хохлы снова терроризируют Луначарского, и, вероятно, добьются от него всего, чего хотят. Нашей же случайной встречей Луначарский решил воспользоваться для того, чтоб еще раз уяснить положение и... убедить нас в том, что наш протест (по словам Ятманова, появившийся в газете протест очень огорчил Луначарского) лишен настоящих оснований. И как раз одна гротескность этого заседания и его состава подтверждает основательность нашего сопротивления. Я даже покинул Зимний дворец «с сызнова созревшим» убеждением, что «надо уходить», и, разумеется, не из-за бунчуков и пушек, а из-за самого Анатолия и его непозволительного легкомыслия.
Вот состав самостийной депутации: 1) главный среди равных: тот «бисов сын», о котором я уже упоминал и который обозвал Россию «вынэгхретом» (его фамилия, теперь я и узнал, Марушевский — он оказался киевским знакомцем Стипа); 2) довольно простецкого вида дама, оказавшаяся его супругой; среди речи Луначарского «бисов сын» вдруг поднялся и, пересекая весь зал, в котором мы заседали (бывшая приемная Головина), взял у своей дражайшей половины носовой платок, высморкался в него, завернул и, отдав обратно, проковылял на свое место; 3) прапорщик — «головорез» и «болтун» в типе Печорина; 4) красивый грузный малый и, наконец, 5) мрачный солдат — единственный действительный представитель Рады (тогда как остальные — от Советов). «Великороссия» была представлена Луначарским на председателевом месте, развалисто усевшимся Маяковским, в тень забравшимся секретарем Луначарского, непрестанно пытавшейся вставить слово Ларисой (к ней Луначарский относится по-отечески насмешливо), Петровым, графом Зубовым, каким-то офицером, зашедшим по совершенно иному делу, но все же не отказавшим себе в удовольствии дать свой совет, Ятмановым, мной и к самому концу подоспевшим Верещагиным.
Прения, в огромной своей части, заключались в потоках слов, извергавшихся Луначарским, и всего одна десятая времени досталась на обмен мнениями остальных присутствующих. Украинцы говорили в тонах победителей, не идущих ни на какие уступки перед поверженными в прах москалями. Луначарский был не в своей тарелке, его, вероятно, смущало как раз наше присутствие. Он все пытался перевести разговор на более приличный тон. Временами он обращался к нам и безрезультатно понукал к выступлению, а то и журил за «непримиримость специалистов, не желающих понять, насколько сейчас важны для братского единения народов взаимные уступки», в данном же случае как самая предстоящая передача реликвий, так и составление грамоты, которая ознаменовала бы эту передачу. Но, кроме того, он возносился и перед украинскими демократами, желая в них пробудить чувство какого-то декорума. Бедный Анатолий! В ответ слышались лишь тупые, упрямые требования: мол, дай да подай все украинское, где бы оно ни хранилось. «Печорин» даже договорился до требования, чтоб им был выдан мандат, с помощью которого они могли бы разыскивать украинские древности по всей Великороссии — в спешном, революционном порядке. Другой же представитель даже заговорил о раскопках: «Само собой разумеется, что все, что поступило к вам посредством купли-продажи, — это за вами останется (и это еще вопрос, какая была купля), а вот, примерно сказать, клады (раскопки) — так это другой вопрос — имеется, напр., Перекопский клад — его нам надо вернуть, да-с!»
Из всего этого словопрения я вынес впечатление (которое я вообще выношу из всего, что сейчас творится), что у большевиков все еще нет настоящего ощущения власти и держатся они, пожалуй, единственно благодаря слабости всех других и инерции известного строя, находящегося накануне полного развала.
Днем мы побывали на золотой свадьбе стариков Сюзоров (живущих в старом доме ровно насупротив нашего). Я им снес подарок Н.Ф.Обер — шитье по рисунку милого Артюра с сопровождающими стишками. Обильное угощение. Масса народу. В разговорах отовсюду несколько раз мы оба слышали откровенное вожделение о приходе немцев (а ведь бедного Павла Юльевича прусские солдаты били прикладами по спине в 1914 году, и он долгое время никак не мог им это простить). Впрочем, нечто подобное этим вожделениям сквозило вчера даже во время беседы у Сувчинского, хотя (для проформы) В. Гиппиус и возмущался «Фортинбрасом». Кстати, Зиночка (его кузина) заявила ему, что она все же остается непреклонной в своем отношении к большевикам, и негодовала на меня за мое «соглашательство». А вообще, у Сувчинского на сей раз было скучновато. Боровский долгое время ломался, уже сидя за роялем (ой, не люблю это кокетничанье виртуозов). Кроме того, исполнялась неплохая вещь «Siniplus» молодого ученика Скрябина — Миклашевского. С виду он смесь Петра I и Теляковского, но больше второго, чем первого, — блондин, тощий, большого роста. До обещанного чтения В.В.Гиппиуса так и не дошли. — Дома Атя мне рассказала, со слов уже удалившейся спать Лели, что сегодня явился к ним в школу Гагариной Брик. Он взывал к отобранию соединенными силами школы и учебных мастерских Общества поощрения художеств. Что-то, кроме того, инсинуировал против меня.
Аркадий Столыпин, племянник премьер-министра П.А. Столыпина, журналист, поэт и художник, 23 года, ротмистр 17-го Нижегородского драгунского полка.
Д[еревня] Скобровка. Перемирие с немцами почти подписано; генерал Корнилов бежал с помощью сотен текинцев и подложной телеграммы. Говорят, что солдаты убили генерала Духонина, хотя у него и была репутация «левого» генерала. Говорят, Ставка была взята с боя и Ударный батальон разбит.
Крыленко, alias «товарищ Аарон Абрамсон», был встречен хором трубачей Георгиевского батальона, сыгравших Марсельезу. Духонин был в это время в поезде, и Крыленко будто бы пытался его спасти, но был «оттеснен» толпой. Хорош «Главком», которого оттесняет толпа ! *
По-видимому, у нас скоро будет введено выборное начало. В пулеметной команде все офицеры, видимо, уйдут, в 6-м эскадрон, вероятно, выразят «недоверие» кн[язю] Макееву и корнету Беку. Пока все шито-крыто, но дошли слухи, что драгуны (делегаты) Маркин и Димитров, намечавшиеся на посты младших офицеров, от этой части отказались. Говорят, что Маркин при этом сказал: «Сегодня выберут, а завтра морду набьют!»
На собрании офицеров решено постепенно из полка уходить. Сначала уйдут те, которых драгуны почему-либо не любят — офицеры пулеметной команды, кн[язь] Макаев и другие. Затем под видом отпусков, командировок и т.д. уйдут русские офицеры, потому что им будет труднее, чем татарам, грузинам, осетинам и др., которые могут быть приняты в свои национальные полки. Они уйдут последние, так же как и Брандт, Ден, тайно приписавшиеся к казакам.
Примечание: * - 19 ноября в Быхов прибыл полковник Кусонский с распоряжением Н. Н. Духонина о том, что, ввиду приближения войск нового Главковерха прапорщика Крыленко, всем заключенным необходимо покинуть тюрьму. При этом использовался бланк Чрезвычайной Комиссии по расследованию корниловского выступления. Из Быхова в ночь на 20 ноября убыли генералы Л. С. Лукомский, А. И. Деникин, С. Л. Марков, И. П. Романовский и Л. Г. Корнилов с четырьмя ротами текинцев. В значительной степени известие о том, что благодаря участию Духонина были освобождены «узники", привело к самосуду солдат над бывшим Главнокомандующим вечером 20 ноября. Тело Духонина прибыло в Киев 25 ноября в вагоне третьего класса.
Георгий Князев, историк, архивист, 30 лет, Петроград:
Вот мы и в пропасти.
Война с врагами прекращена. Зато объявлена беспощадная война против своих братьев.
«...мы предлагаем вам, товарищ Верховный Главнокомандующий, немедленно двинуть по направлению к Москве, Ростову-на-Дону и Оренбургу такие силы, которые, не колебля линии нашего фронта, были бы достаточно могущественны, чтобы в кратчайший срок стереть с лица земли контрреволюционный мятеж казачьих генералов и кадетской буржуазии» («Разговор тов. Троцкого со Ставкой» (Калединщина) — «Известия» 25 ноября 1917).
Такое приказание по прямому проводу передал вчера Лев Троцкий прапорщику Крыленко.
И нет слов... И смотришь окаменевший от ужаса на то, что будет. И нет сил... Тут ужас стихии. Что можно сделать тут отдельному человеку.
Алексей Орешников, 62 года, Сотрудник Исторического музея, Москва:
Осматривал в Музее с биноклем повреждения от пуль на картине Семирадского «Похороны Руса» (картина «Похороны руса в Булгаре» украшала 1-й Киевский зал Исторического музея), насчитал 3 пробоины. В Учредительное собрание от Москвы прошли 4 человека [партии] Народной свободы, 5 боль<шевиков>... (далее лист вырван).
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, директор Румянцевского музея, Москва:
День прошел без особых потрясений; все без перемен. Много слухов и данных о фальсификации выборов в всенародный кабак, который, по всем данным, обещает быть даже не кабаком, а зверинцем. Утром в Университете разговор с Мануйловым, который говорил, что, по его мнению, с захватом власти шайкой людей можно было бы бороться, но что делать с народом, который отдал им свои голоса в таком количестве; затем спрашивал меня, понимаю ли я таких людей, как Покровский.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель по сохранению художественных и исторических ценностей, Петроград:
25 ноября. Суббота. К 12 ч. по сговору с Верещагиным отправился (пешком) в Зимний дворец. Теперь поставлена застава у Дворцового моста. Пускают только по пропускам. Вдоль ограды Собственного садика много битых бутылок. В воздухе (ветра нет) у дворца стоит легкий винный дух. Матрос, поставленный на лестнице Детского подъезда, дежурил все утро у самого погреба, пропах винными парами и, видимо, продолжает находиться в некотором дурмане, хотя едва ли врет, когда уверяет, что ни капельки не глотнул. К концу дня слышал, что почти все вино уже выкачано и в подвал пущена вода... Ходит слух, что когда вино было выкачано, то на полу погреба нашли три трупа тех солдат, которые очищали полки, разбивая тут бутылки и выливая вино; от действия паров они впали в обморочное состояние, свалились и утонули. От разных лиц слышал, что вчера всюду по городу продавали вино целыми ящиками и корзинами. Как раз когда я шел из дворца по набережной, я видел, как был остановлен солдат, вышедший из дворца, как его двое часовых обыскали. У него под полой оказалась бутылка очень внушительного вида и старинного образца. Ее тут же разбили о каменную садовую ограду. Впрочем, вчера не только продавали вино, но пьяные воины и постреливали, были, говорят, и раненые, и убитые. Наши девицы, возвращаясь от Степановых, попали под обстрел у Вознесенского моста. В печати нет никаких отголосков о всем этом. Только вечером в «Почте» упоминается о разгроме погребов.
Верещагина я в Зимнем не застал — он пришел гораздо позже — к самому концу заседания. Зато меня забрал Мандельбаум, чтоб поговорить о выставке «Труд в Искусстве», которую он собирается устроить для пролетариата. В этой нашей беседе участвовал и какой-то латыш солдат из Риги, который успел побывать у Добычиной и заручиться ее согласием на безвозмездное предоставление своего помещения. Она, в свою очередь, указала на необходимость образовать Почетный комитет (Comite d’honneur), в который вошли бы И.Репин и другие наши художественные «верхи». Я указал на трудность привлечения видных людей для дела, имеющего слишком близкий контакт с большевиками, и на трудности самой организации выставки: почти полное отсутствие у нас внушительных произведений данного типа. Но этим ревнителей художественного просвещения пролетариата не испугаешь. «Ну что ж? За неимением оригиналов — можно их заменить репродукциями. Ведь на такой выставке важнее не столько удовлетворение эстетических вкусовых потребностей, сколько идеи, а идеи выразились бы и в репродукциях, и в копиях»...
Уже я собирался покинуть дворец, когда вдруг наткнулся на Луначарского, который со словами «Вот как хорошо, Вы нам нужны» забрал меня и тут же оказавшегося Валечку Зубова и потащил нас на... заседание с посланцами Рады. Не далее как вчера Ятманов радовался тому, что «все с хохлами обстоит благополучно», так как в самой среде этих делегатов возникли раздоры на почве каких-то взаимных обвинений в демократическом самоуправстве, а сама Рада объявляется сейчас учреждением контрреволюционным... Ятманов и рассчитывал на то, что раздоры эти затянут вопрос о «передаче реликвий», а там и весь вопрос будет отложен в архив. Теперь же оказывается, что все обстоит по-прежнему, и хохлы снова терроризируют Луначарского, и, вероятно, добьются от него всего, чего хотят. Нашей же случайной встречей Луначарский решил воспользоваться для того, чтоб еще раз уяснить положение и... убедить нас в том, что наш протест (по словам Ятманова, появившийся в газете протест очень огорчил Луначарского) лишен настоящих оснований. И как раз одна гротескность этого заседания и его состава подтверждает основательность нашего сопротивления. Я даже покинул Зимний дворец «с сызнова созревшим» убеждением, что «надо уходить», и, разумеется, не из-за бунчуков и пушек, а из-за самого Анатолия и его непозволительного легкомыслия.
Вот состав самостийной депутации: 1) главный среди равных: тот «бисов сын», о котором я уже упоминал и который обозвал Россию «вынэгхретом» (его фамилия, теперь я и узнал, Марушевский — он оказался киевским знакомцем Стипа); 2) довольно простецкого вида дама, оказавшаяся его супругой; среди речи Луначарского «бисов сын» вдруг поднялся и, пересекая весь зал, в котором мы заседали (бывшая приемная Головина), взял у своей дражайшей половины носовой платок, высморкался в него, завернул и, отдав обратно, проковылял на свое место; 3) прапорщик — «головорез» и «болтун» в типе Печорина; 4) красивый грузный малый и, наконец, 5) мрачный солдат — единственный действительный представитель Рады (тогда как остальные — от Советов). «Великороссия» была представлена Луначарским на председателевом месте, развалисто усевшимся Маяковским, в тень забравшимся секретарем Луначарского, непрестанно пытавшейся вставить слово Ларисой (к ней Луначарский относится по-отечески насмешливо), Петровым, графом Зубовым, каким-то офицером, зашедшим по совершенно иному делу, но все же не отказавшим себе в удовольствии дать свой совет, Ятмановым, мной и к самому концу подоспевшим Верещагиным.
Прения, в огромной своей части, заключались в потоках слов, извергавшихся Луначарским, и всего одна десятая времени досталась на обмен мнениями остальных присутствующих. Украинцы говорили в тонах победителей, не идущих ни на какие уступки перед поверженными в прах москалями. Луначарский был не в своей тарелке, его, вероятно, смущало как раз наше присутствие. Он все пытался перевести разговор на более приличный тон. Временами он обращался к нам и безрезультатно понукал к выступлению, а то и журил за «непримиримость специалистов, не желающих понять, насколько сейчас важны для братского единения народов взаимные уступки», в данном же случае как самая предстоящая передача реликвий, так и составление грамоты, которая ознаменовала бы эту передачу. Но, кроме того, он возносился и перед украинскими демократами, желая в них пробудить чувство какого-то декорума. Бедный Анатолий! В ответ слышались лишь тупые, упрямые требования: мол, дай да подай все украинское, где бы оно ни хранилось. «Печорин» даже договорился до требования, чтоб им был выдан мандат, с помощью которого они могли бы разыскивать украинские древности по всей Великороссии — в спешном, революционном порядке. Другой же представитель даже заговорил о раскопках: «Само собой разумеется, что все, что поступило к вам посредством купли-продажи, — это за вами останется (и это еще вопрос, какая была купля), а вот, примерно сказать, клады (раскопки) — так это другой вопрос — имеется, напр., Перекопский клад — его нам надо вернуть, да-с!»
Из всего этого словопрения я вынес впечатление (которое я вообще выношу из всего, что сейчас творится), что у большевиков все еще нет настоящего ощущения власти и держатся они, пожалуй, единственно благодаря слабости всех других и инерции известного строя, находящегося накануне полного развала.
Днем мы побывали на золотой свадьбе стариков Сюзоров (живущих в старом доме ровно насупротив нашего). Я им снес подарок Н.Ф.Обер — шитье по рисунку милого Артюра с сопровождающими стишками. Обильное угощение. Масса народу. В разговорах отовсюду несколько раз мы оба слышали откровенное вожделение о приходе немцев (а ведь бедного Павла Юльевича прусские солдаты били прикладами по спине в 1914 году, и он долгое время никак не мог им это простить). Впрочем, нечто подобное этим вожделениям сквозило вчера даже во время беседы у Сувчинского, хотя (для проформы) В. Гиппиус и возмущался «Фортинбрасом». Кстати, Зиночка (его кузина) заявила ему, что она все же остается непреклонной в своем отношении к большевикам, и негодовала на меня за мое «соглашательство». А вообще, у Сувчинского на сей раз было скучновато. Боровский долгое время ломался, уже сидя за роялем (ой, не люблю это кокетничанье виртуозов). Кроме того, исполнялась неплохая вещь «Siniplus» молодого ученика Скрябина — Миклашевского. С виду он смесь Петра I и Теляковского, но больше второго, чем первого, — блондин, тощий, большого роста. До обещанного чтения В.В.Гиппиуса так и не дошли. — Дома Атя мне рассказала, со слов уже удалившейся спать Лели, что сегодня явился к ним в школу Гагариной Брик. Он взывал к отобранию соединенными силами школы и учебных мастерских Общества поощрения художеств. Что-то, кроме того, инсинуировал против меня.