26 ноября дневники 1942-го года
в дневниках и в стихах.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
26 ноября. Оттепель, скользко... Весенне...
Обучают женщин военному делу. «Какого черта учиться, другому надо учиться, скоро война кончится...» Но боевые ленинградские тетки повинуются.
...На Сталинградском фронте — сводка отмечает контратаки немцев. Видимо, подтягивают резервы, сбрасывают с транспортных самолетов...
Партизаны наши в последние дни пустили под откос 100 эшелонов противника, до 1500 вагонов. Крепко бьют.
В Ленинграде — какая-то подготовка: ряд командиров получают секретные задания. В швальнях без конца шьются шинели и пр.
1-й авиационный гвардейский полк бомбит Хельсинки... Взорвали крупные склады боезапаса. Взрывы и пожары были видны третьей волне бомбардировщиков.
Пробую писать очерк о Ленинграде — впечатления последних дней. (Головные боли... Идет обстрел района — стреляют два немецких дальнобойных орудия.)
...Наше наступление на Юге имеет исключительное значение. Летний план Гитлера был сорван. Налицо ослабление возможностей Германии; с другой стороны — рост наших сил.
Противник потерял до 50 процентов боеспособных контингентов. Количество потерянной техники также огромно... Немцы потеряли время, потеряли веру в ударную силу танковых, механизированных дивизий и дивизий СС. Красная Армия родила новый метод борьбы за города (Ленинград, Одесса, Тула, Севастополь, Воронеж, Сталинград и др.). Происходят глубокие качественные изменения сторон.
Моральный выигрыш на стороне СССР... Влияние на нейтралов, на весь мир. Битва на Юге оказывает влияние на весь ход войны. В нужный момент, учтя обстановку, силы, тенденции развития событий, мы начинаем контрудары.
Мы устояли духом, устояли в битвах, увеличили промышленность, оборонное производство, восполнили сельскохозяйственные потери, сохранили резервы...
В полночь сводка. Наступление на Юге продолжается; пленных уже 63 000, танков всего взято 1350 (!), орудий до 1600, складов 108 и т. д. Это похоже на побоище... Не чета Египту и Ливии!
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
26 ноября.
Утро. Слушала радио, наше наступление под Сталинградом продолжается. Прибавилось еще 15 000 пленных и 6000 убитых: это только за 25-е число.
У союзников — средне. Интересно «беспокойство в Италии» (как не быть беспокойству!). Запросы в Англии, в палате общин, о Дарлане.
Ночь у нас была очень тихая. Не получаются у Гитлера налеты на Ленинград. Это ему не прошлый год!..
3 часа 30 минут. Сейчас, слышу, в коридоре Сергей Павлович, секретарь нашей парторганизации, спрашивает кого-то:
— Шрапнелью, что ли? А тот отвечает:
— Черт их знает! — и дальше говорит о делах.
Я это хорошо понимаю. Когда человек очень занят и знает, что эта работа нужна, необходима, он меньше боится. Просто он не думает об опасности.
Ирина Эренбург, дочь Ильи Эренбурга от первого брака, 31 год, журналист, Москва:
26 ноября. Наше наступление на Сталинградском направлении замедлилось, но немцы там окружены. Это факт. 60 тысяч пленных. Я в хлопотах в связи с отъездом на фронт.
Галина Комкова-Коржикова, студентка исторического факультета МГУ, 22 года, на фронте станет лейтенантом, спецом по вооружению ночного бомбардировочного авиационного полка, Саратовская область:
26 ноября. Энгельс. Прошедшая неделя не принесла никаких изменений. Вспомнила как-то Черное море и Геленджик — санаторий МГУ. Это светлое воспоминание принесло жгучую тревогу. Ведь я не просто отдыхала там, а лечилась, и мне даже продлили сроки лечения, причины — «шумок» в сердце и сердцебиение. Оно беспокоит меня и сейчас, вдруг я окажусь в категории забракованных сердечников. Вообще это еще вопрос, нужно ли самых здоровых посылать на фронт? Ибо они жить будут дольше, а следовательно принести пользы смогут больше. Очень меня этот вопрос беспокоит. Просто даже больше всех.
В газете "Красная звезда" от 26 ноября 1942-го появилось стихотворение Александра Прокофьева
РУССКАЯ МАТЬ
Дом всех родней. Стучит береза в раму.
Столетнее, скрипучее крыльцо.
Издалека идешь. Сейчас ты крикнешь:
— Мама! —
И расцелуешь милое лицо.
Ты дома, дома. Ты страдал и выжил,
И трудный путь — уже не трудный путь,
И все в цвету, сердце к сердцу. Ближе
Нельзя.
И так уж не вздохнуть!
И сразу сказка в шапке-невидимке
За стол садится и кричат лады,
И все луга и все березы в дымке,
И хоть зима, но все горят сады!
— Ну, как ты, мама, мама?
Пусть продлится
Мгновенье это. Отойдут дела.
Пусть сад цветет и в нем поет синица,
Ну та, что век свой за морем жила!
Ну та, что пиво пенное варила,
Ну та, что сватьей-кумушкой слыла,
Ну та, что песней жизнь свою хвалила,
Хотя не пышно бедная жила!
И вот война, и путь войны упрямый,
Но по нему пройдем мы до конца,
И в путь-дорогу провожает мама
Родимая и русская — бойца.
Вчера мальчишкой был он, нынче — воин.
И вот с великой силою любви
Он с лавки поднимается спокоен
И говорит:
— Ну, мать, благослови! —
Где б ни было все это:
На Алтае,
На Мурмане суровом, на Двине,
Ее душа, такая золотая,
Сейчас до дна вся отдана войне!
И, как всегда, стучит береза в раму,
И ветер норовит ее сломать,
И, как всегда, сын произносит:
— Мама! —
И, как всегда, слова находит мать!
— Иди, мой сын, иди путем опасным
За вольный наш, родной Советский край,
За муки нашей Родины прекрасной
Будь беспощаден, мсти и убивай!
— А к Родине помножь любовь на нежность,
Будь храбрым, сын, пусть сердце не дрожит,
Пусть кровь врагов течет рекой безбрежной,
От пуль твоих пусть враг не убежит!
— Ищи и мсти! Спроси с поганых кровью,
Но если сам вдруг рухнешь на бегу,
То, как всегда, я встану в изголовьи,
Хотя б оно и было на снегу!
— И кровь отдам горячую, живую,
Склонюсь к тебе во сне и наяву,
Зажму рукою рану боевую
И прежде всех героем назову! —
И все пока.
Стучит береза в раму,
И ветер норовит ее сломать,
И вьется путь далекий и упрямый,
На нем сейчас с бойцом простилась мать...
Александр Прокофьев. ЛЕНИНГРАД. Источник:
0gnev
Всеволод Иванов, писатель, сценарист, 48 лет, Москва:
26 ноября. Четверг. Днем переделывал роман.
Сходил в Лаврушинский, взял книги. — Больна Маня, жалуется на голову.
За обедом, Стиенскому, черногорскому поэту, похожему на Дж. Лондона, пьяному кажись, вместо чая принесли ложечку сахара.
— Чаю нет, товарищ Стиенский, — сказала подавальщица. Он тупо посмотрел на сахар, лежащий на тарелке, и сказал:
— Боже мой...
И ушел.
Вчера, хотя и сообщалось о 15 тыс. пленных, все же сводка многих, видимо, смутила. Уже поговаривают, что немцы в начале наступления не могли ввести в бой авиацию, теперь же ввели (а значит остановили наши войска?). Впрочем, Войтинская, звонившая по телефону утром и приглашавшая меня опять на службу в «Известия» (я пока отказался), сказала: что «вечером ждут, слушайте».
Тамара ходила с женой Гусева в Управление Центральной телефонной сети г. Москвы — о телефоне. Начальник, прочтя мое заявление, сказал:
— Что же, раз они писатели, они должны знать, что без штампа и круглой печати заявления не существует. Надо штамп и печать.
Вечером пришел П.Л. Жаткин. Был он полгода или больше у партизан. Рассказывал, как шел, голодал, служил банщиком, многое путал так, что, если бы он рассказал так следователю, который допрашивает партизан, перешедших фронт, вряд ли бы Петру Лазаревичу поздоровилось. Но, разумеется, страшного с ним случилось много и нет ничего неправдоподобного в том, что дочь партизанки убила отца-предателя и принесла в отряд его голову, или что комиссар отряда отрубил 72-летнему старику-предателю, ведшему немцев на партизанский отряд, руку, затем вторую, спрашивая все время: «Ну кто лучше — Гитлер или Сталин?» И старик отвечал — «Гитлер», или что, принимая в отряд, испытывают виселицей, струсил, значит предатель, стал ругаться — наш. Под конец беседы Жаткин сказал, что пишет два сценария для Голливуда и за каждый получает по 10 тыс. долларов.
В полночь, «последний час». Наши, с запада, я так понимаю, вышли на восточный берег Дона. Значит немцев действительно зажали? Среди трофеев, конечно, самое поразительное, — 1300 танков. Ведь это же целая армия? И также удивительно, что мало винтовок — 50 тысяч. А пленных — 61 тысяча.
Сегодня месяц, как мы в Москве.
Примечание:
Жаткин Петр Лазаревич (1894 – 1968), драматург.
Родился в Харькове. В 1917 г. окончил историко-филологический факультет Харьковского университета. Переехал в Москву, работал журналистом, затем в издательстве «Academia». Был знаком с В.В. Ивановым, на его квартире встречался с С.Есениным в 1924 – 1925 годах. В.Иванов, С.Есенин и П. Жаткин летом 1925 г. в пивной слушали выступление цыганского хора, солисты которого тепло приветствовали С.Есенина. П. Жаткин также присутствовал при первом чтении С.Есениным «Письма к матери» на квартире писателя Пильняка..
В 30-е годы в театрах ставились пьесы П.Жаткина «Центр тяжести», «Выход в свет», «Горящий перекат» и др. Во время войны воевал в партизанском отряде. О партизанах написал драму «Белые ангелы». Автор неоконченной автобиографической повести «Превратности судьбы».
О встречах с С.Есениным и В.Ивановым написал в 60-х годах воспоминания.
1.Жаткин П. «Плюсквамперфектум» // Волга,. 1968. № 9. С.169 – 174. 2. Поэты – 8, 217, 287.
Из книги мемуаров А.А. Юденкова "За огненной чертой":
http://militera.lib.ru/memo/russian/judenkov_af/06.html
В памяти партизан остались два человека, случайно оказавшиеся в отряде и быстро породнившиеся с нами: писатели Петр Жаткин и Борис Шатилов. Оба попали к нам при необычных обстоятельствах.
Однажды под вечер, как раз в те дни, когда все чаще стали прибывать отставшие от своих беловцы, наша комендатура, располагавшаяся метрах в трехстах от штаба полка, сообщила, что задержан неизвестный, который требует, чтобы его отвели к командиру полка. Хотулев, находившийся вместе со мной в штабном шалаше, сказал:
— Там какой-то писатель явился. Это по твоей части, комиссар. Разберись, ради бога, а то меня комендант замучил. Только не веди этого писателя сюда. Тут и так набралось до черта людей, которых мы совсем не знаем. Попадется немецкий шпион — вот тогда будут нам и «беловцы» и «писатели».
Захватив адъютанта, я направился в комендатуру. Слово «комендатура», конечно, звучит громко. Просто это был шалаш в лесу, где постоянно находились человек шесть партизан и телефонный аппарат. Сюда доставляли всех задержанных. Тут было партизанское «чистилище». Отсюда направляли кого в «рай», кого в «ад», а кого попросту выгоняли из лесу, предварительно завязав глаза и выведя на опушку.
Возле комендатуры, окруженный партизанами, стоял среднего роста мужчина, с интеллигентным лицом, одетый в несусветные лохмотья. На голове у него подобие берета, за плечами — мешок. Лицо чисто выбрито. По виду незнакомцу было лет около пятидесяти. Он рассказывал что-то веселое: все хохотали.
— Товарищ комиссар, это и есть писатель, — доложил комендант.
Незнакомец поклонился, протянул руку. Рука чистая, мягкая, рукопожатие крепкое. «Сейчас посмотрим, что ты за человек», — подумал я.
Вежливо спрашиваю, кто он такой и что ему нужно.
— Я член Союза писателей Жаткин. Прошу принять в отряд. Шел вместе с группой Белова через линию фронта, но перейти не смог, отбился от одной из частей.
— Не знаю такого писателя, да и наговорить можно всякое. Шпион ты, очевидно, а не писатель. Кто может подтвердить, что ты писатель? Кого знаешь из беловцев?
Жаткин назвал несколько имен. Никого из названных я не знал. Но это можно проверить: у нас было много командиров-беловцев. А пока надо хорошенько припугнуть «писателя» — пусть сам все расскажет.
Неожиданно Жаткин сказал:
— Максим Горький может подтвердить, что я Жаткин и состою в Союзе писателей.
Это уже была наглость.
— Ты чего дурака валяешь? "Горький может подтвердить". Горький - давно умер. Не морочь голову, говори, кто такой, а то пожалеешь, да будет поздно.
Жаткин попросил нож. Он покопался в своих лохмотьях, распорол подкладку пиджака, вытащил небольшую красную книжечку и с лукавой улыбкой протянул мне. Это было удостоверение, подтверждающее, что Петр Лазаревич Жаткин действительно является членом Союза писателей. Фотография не оставляла никакого сомнения, что перед нами именно тот человек, который на ней изображен. А внизу действительно стояла подпись Максима Горького. Эффект был полный. Лично я впервые в жизни встретил «живого» писателя. Правда, раньше мне довелось раза два видеть Михаила Васильевича Исаковского. В тридцатых годах он приезжал в Ельню, где прошла его молодость и где он в первые годы Советской власти редактировал районную газету. Но то было в мирное время, совсем в другой обстановке. А тут лес, партизаны, блокада — и вдруг является писатель. Больше того, Жаткин заявил, что с ним прибыл еще один писатель — Борис Шатилов. Книг ни первого, ни второго я тогда не читал и даже не предполагал, что есть такие писатели на свете. Но делать нечего: раз сам Горький «подтвердил», то не пропадать же людям, придется взять их к себе, накормить, а потом будет видно, что к чему. Я повел Жаткина и Шатилова в штаб полка.
Казубский, Хотулев и особенно Зыков сначала восприняли их приход с большим неудовольствием: и так, мол, много нахлебников, а продовольствие подходит к концу, и добыть его пока негде. Однако общительность и неунывающий характер Жаткина сломили лед недоверия, к нему стали хорошо относиться. Он оказался замечательным рассказчиком, и партизаны с удовольствием часами слушали писателя.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
26 ноября. Оттепель, скользко... Весенне...
Обучают женщин военному делу. «Какого черта учиться, другому надо учиться, скоро война кончится...» Но боевые ленинградские тетки повинуются.
...На Сталинградском фронте — сводка отмечает контратаки немцев. Видимо, подтягивают резервы, сбрасывают с транспортных самолетов...
Партизаны наши в последние дни пустили под откос 100 эшелонов противника, до 1500 вагонов. Крепко бьют.
В Ленинграде — какая-то подготовка: ряд командиров получают секретные задания. В швальнях без конца шьются шинели и пр.
1-й авиационный гвардейский полк бомбит Хельсинки... Взорвали крупные склады боезапаса. Взрывы и пожары были видны третьей волне бомбардировщиков.
Пробую писать очерк о Ленинграде — впечатления последних дней. (Головные боли... Идет обстрел района — стреляют два немецких дальнобойных орудия.)
...Наше наступление на Юге имеет исключительное значение. Летний план Гитлера был сорван. Налицо ослабление возможностей Германии; с другой стороны — рост наших сил.
Противник потерял до 50 процентов боеспособных контингентов. Количество потерянной техники также огромно... Немцы потеряли время, потеряли веру в ударную силу танковых, механизированных дивизий и дивизий СС. Красная Армия родила новый метод борьбы за города (Ленинград, Одесса, Тула, Севастополь, Воронеж, Сталинград и др.). Происходят глубокие качественные изменения сторон.
Моральный выигрыш на стороне СССР... Влияние на нейтралов, на весь мир. Битва на Юге оказывает влияние на весь ход войны. В нужный момент, учтя обстановку, силы, тенденции развития событий, мы начинаем контрудары.
Мы устояли духом, устояли в битвах, увеличили промышленность, оборонное производство, восполнили сельскохозяйственные потери, сохранили резервы...
В полночь сводка. Наступление на Юге продолжается; пленных уже 63 000, танков всего взято 1350 (!), орудий до 1600, складов 108 и т. д. Это похоже на побоище... Не чета Египту и Ливии!
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
26 ноября.
Утро. Слушала радио, наше наступление под Сталинградом продолжается. Прибавилось еще 15 000 пленных и 6000 убитых: это только за 25-е число.
У союзников — средне. Интересно «беспокойство в Италии» (как не быть беспокойству!). Запросы в Англии, в палате общин, о Дарлане.
Ночь у нас была очень тихая. Не получаются у Гитлера налеты на Ленинград. Это ему не прошлый год!..
3 часа 30 минут. Сейчас, слышу, в коридоре Сергей Павлович, секретарь нашей парторганизации, спрашивает кого-то:
— Шрапнелью, что ли? А тот отвечает:
— Черт их знает! — и дальше говорит о делах.
Я это хорошо понимаю. Когда человек очень занят и знает, что эта работа нужна, необходима, он меньше боится. Просто он не думает об опасности.
Ирина Эренбург, дочь Ильи Эренбурга от первого брака, 31 год, журналист, Москва:
26 ноября. Наше наступление на Сталинградском направлении замедлилось, но немцы там окружены. Это факт. 60 тысяч пленных. Я в хлопотах в связи с отъездом на фронт.
Галина Комкова-Коржикова, студентка исторического факультета МГУ, 22 года, на фронте станет лейтенантом, спецом по вооружению ночного бомбардировочного авиационного полка, Саратовская область:
26 ноября. Энгельс. Прошедшая неделя не принесла никаких изменений. Вспомнила как-то Черное море и Геленджик — санаторий МГУ. Это светлое воспоминание принесло жгучую тревогу. Ведь я не просто отдыхала там, а лечилась, и мне даже продлили сроки лечения, причины — «шумок» в сердце и сердцебиение. Оно беспокоит меня и сейчас, вдруг я окажусь в категории забракованных сердечников. Вообще это еще вопрос, нужно ли самых здоровых посылать на фронт? Ибо они жить будут дольше, а следовательно принести пользы смогут больше. Очень меня этот вопрос беспокоит. Просто даже больше всех.
В газете "Красная звезда" от 26 ноября 1942-го появилось стихотворение Александра Прокофьева
РУССКАЯ МАТЬ
Дом всех родней. Стучит береза в раму.
Столетнее, скрипучее крыльцо.
Издалека идешь. Сейчас ты крикнешь:
— Мама! —
И расцелуешь милое лицо.
Ты дома, дома. Ты страдал и выжил,
И трудный путь — уже не трудный путь,
И все в цвету, сердце к сердцу. Ближе
Нельзя.
И так уж не вздохнуть!
И сразу сказка в шапке-невидимке
За стол садится и кричат лады,
И все луга и все березы в дымке,
И хоть зима, но все горят сады!
— Ну, как ты, мама, мама?
Пусть продлится
Мгновенье это. Отойдут дела.
Пусть сад цветет и в нем поет синица,
Ну та, что век свой за морем жила!
Ну та, что пиво пенное варила,
Ну та, что сватьей-кумушкой слыла,
Ну та, что песней жизнь свою хвалила,
Хотя не пышно бедная жила!
И вот война, и путь войны упрямый,
Но по нему пройдем мы до конца,
И в путь-дорогу провожает мама
Родимая и русская — бойца.
Вчера мальчишкой был он, нынче — воин.
И вот с великой силою любви
Он с лавки поднимается спокоен
И говорит:
— Ну, мать, благослови! —
Где б ни было все это:
На Алтае,
На Мурмане суровом, на Двине,
Ее душа, такая золотая,
Сейчас до дна вся отдана войне!
И, как всегда, стучит береза в раму,
И ветер норовит ее сломать,
И, как всегда, сын произносит:
— Мама! —
И, как всегда, слова находит мать!
— Иди, мой сын, иди путем опасным
За вольный наш, родной Советский край,
За муки нашей Родины прекрасной
Будь беспощаден, мсти и убивай!
— А к Родине помножь любовь на нежность,
Будь храбрым, сын, пусть сердце не дрожит,
Пусть кровь врагов течет рекой безбрежной,
От пуль твоих пусть враг не убежит!
— Ищи и мсти! Спроси с поганых кровью,
Но если сам вдруг рухнешь на бегу,
То, как всегда, я встану в изголовьи,
Хотя б оно и было на снегу!
— И кровь отдам горячую, живую,
Склонюсь к тебе во сне и наяву,
Зажму рукою рану боевую
И прежде всех героем назову! —
И все пока.
Стучит береза в раму,
И ветер норовит ее сломать,
И вьется путь далекий и упрямый,
На нем сейчас с бойцом простилась мать...
Александр Прокофьев. ЛЕНИНГРАД. Источник:
0gnevВсеволод Иванов, писатель, сценарист, 48 лет, Москва:
26 ноября. Четверг. Днем переделывал роман.
Сходил в Лаврушинский, взял книги. — Больна Маня, жалуется на голову.
За обедом, Стиенскому, черногорскому поэту, похожему на Дж. Лондона, пьяному кажись, вместо чая принесли ложечку сахара.
— Чаю нет, товарищ Стиенский, — сказала подавальщица. Он тупо посмотрел на сахар, лежащий на тарелке, и сказал:
— Боже мой...
И ушел.
Вчера, хотя и сообщалось о 15 тыс. пленных, все же сводка многих, видимо, смутила. Уже поговаривают, что немцы в начале наступления не могли ввести в бой авиацию, теперь же ввели (а значит остановили наши войска?). Впрочем, Войтинская, звонившая по телефону утром и приглашавшая меня опять на службу в «Известия» (я пока отказался), сказала: что «вечером ждут, слушайте».
Тамара ходила с женой Гусева в Управление Центральной телефонной сети г. Москвы — о телефоне. Начальник, прочтя мое заявление, сказал:
— Что же, раз они писатели, они должны знать, что без штампа и круглой печати заявления не существует. Надо штамп и печать.
Вечером пришел П.Л. Жаткин. Был он полгода или больше у партизан. Рассказывал, как шел, голодал, служил банщиком, многое путал так, что, если бы он рассказал так следователю, который допрашивает партизан, перешедших фронт, вряд ли бы Петру Лазаревичу поздоровилось. Но, разумеется, страшного с ним случилось много и нет ничего неправдоподобного в том, что дочь партизанки убила отца-предателя и принесла в отряд его голову, или что комиссар отряда отрубил 72-летнему старику-предателю, ведшему немцев на партизанский отряд, руку, затем вторую, спрашивая все время: «Ну кто лучше — Гитлер или Сталин?» И старик отвечал — «Гитлер», или что, принимая в отряд, испытывают виселицей, струсил, значит предатель, стал ругаться — наш. Под конец беседы Жаткин сказал, что пишет два сценария для Голливуда и за каждый получает по 10 тыс. долларов.
В полночь, «последний час». Наши, с запада, я так понимаю, вышли на восточный берег Дона. Значит немцев действительно зажали? Среди трофеев, конечно, самое поразительное, — 1300 танков. Ведь это же целая армия? И также удивительно, что мало винтовок — 50 тысяч. А пленных — 61 тысяча.
Сегодня месяц, как мы в Москве.
Примечание:
Жаткин Петр Лазаревич (1894 – 1968), драматург.
Родился в Харькове. В 1917 г. окончил историко-филологический факультет Харьковского университета. Переехал в Москву, работал журналистом, затем в издательстве «Academia». Был знаком с В.В. Ивановым, на его квартире встречался с С.Есениным в 1924 – 1925 годах. В.Иванов, С.Есенин и П. Жаткин летом 1925 г. в пивной слушали выступление цыганского хора, солисты которого тепло приветствовали С.Есенина. П. Жаткин также присутствовал при первом чтении С.Есениным «Письма к матери» на квартире писателя Пильняка..
В 30-е годы в театрах ставились пьесы П.Жаткина «Центр тяжести», «Выход в свет», «Горящий перекат» и др. Во время войны воевал в партизанском отряде. О партизанах написал драму «Белые ангелы». Автор неоконченной автобиографической повести «Превратности судьбы».
О встречах с С.Есениным и В.Ивановым написал в 60-х годах воспоминания.
1.Жаткин П. «Плюсквамперфектум» // Волга,. 1968. № 9. С.169 – 174. 2. Поэты – 8, 217, 287.
Из книги мемуаров А.А. Юденкова "За огненной чертой":
http://militera.lib.ru/memo/russian/judenkov_af/06.html
В памяти партизан остались два человека, случайно оказавшиеся в отряде и быстро породнившиеся с нами: писатели Петр Жаткин и Борис Шатилов. Оба попали к нам при необычных обстоятельствах.
Однажды под вечер, как раз в те дни, когда все чаще стали прибывать отставшие от своих беловцы, наша комендатура, располагавшаяся метрах в трехстах от штаба полка, сообщила, что задержан неизвестный, который требует, чтобы его отвели к командиру полка. Хотулев, находившийся вместе со мной в штабном шалаше, сказал:
— Там какой-то писатель явился. Это по твоей части, комиссар. Разберись, ради бога, а то меня комендант замучил. Только не веди этого писателя сюда. Тут и так набралось до черта людей, которых мы совсем не знаем. Попадется немецкий шпион — вот тогда будут нам и «беловцы» и «писатели».
Захватив адъютанта, я направился в комендатуру. Слово «комендатура», конечно, звучит громко. Просто это был шалаш в лесу, где постоянно находились человек шесть партизан и телефонный аппарат. Сюда доставляли всех задержанных. Тут было партизанское «чистилище». Отсюда направляли кого в «рай», кого в «ад», а кого попросту выгоняли из лесу, предварительно завязав глаза и выведя на опушку.
Возле комендатуры, окруженный партизанами, стоял среднего роста мужчина, с интеллигентным лицом, одетый в несусветные лохмотья. На голове у него подобие берета, за плечами — мешок. Лицо чисто выбрито. По виду незнакомцу было лет около пятидесяти. Он рассказывал что-то веселое: все хохотали.
— Товарищ комиссар, это и есть писатель, — доложил комендант.
Незнакомец поклонился, протянул руку. Рука чистая, мягкая, рукопожатие крепкое. «Сейчас посмотрим, что ты за человек», — подумал я.
Вежливо спрашиваю, кто он такой и что ему нужно.
— Я член Союза писателей Жаткин. Прошу принять в отряд. Шел вместе с группой Белова через линию фронта, но перейти не смог, отбился от одной из частей.
— Не знаю такого писателя, да и наговорить можно всякое. Шпион ты, очевидно, а не писатель. Кто может подтвердить, что ты писатель? Кого знаешь из беловцев?
Жаткин назвал несколько имен. Никого из названных я не знал. Но это можно проверить: у нас было много командиров-беловцев. А пока надо хорошенько припугнуть «писателя» — пусть сам все расскажет.
Неожиданно Жаткин сказал:
— Максим Горький может подтвердить, что я Жаткин и состою в Союзе писателей.
Это уже была наглость.
— Ты чего дурака валяешь? "Горький может подтвердить". Горький - давно умер. Не морочь голову, говори, кто такой, а то пожалеешь, да будет поздно.
Жаткин попросил нож. Он покопался в своих лохмотьях, распорол подкладку пиджака, вытащил небольшую красную книжечку и с лукавой улыбкой протянул мне. Это было удостоверение, подтверждающее, что Петр Лазаревич Жаткин действительно является членом Союза писателей. Фотография не оставляла никакого сомнения, что перед нами именно тот человек, который на ней изображен. А внизу действительно стояла подпись Максима Горького. Эффект был полный. Лично я впервые в жизни встретил «живого» писателя. Правда, раньше мне довелось раза два видеть Михаила Васильевича Исаковского. В тридцатых годах он приезжал в Ельню, где прошла его молодость и где он в первые годы Советской власти редактировал районную газету. Но то было в мирное время, совсем в другой обстановке. А тут лес, партизаны, блокада — и вдруг является писатель. Больше того, Жаткин заявил, что с ним прибыл еще один писатель — Борис Шатилов. Книг ни первого, ни второго я тогда не читал и даже не предполагал, что есть такие писатели на свете. Но делать нечего: раз сам Горький «подтвердил», то не пропадать же людям, придется взять их к себе, накормить, а потом будет видно, что к чему. Я повел Жаткина и Шатилова в штаб полка.
Казубский, Хотулев и особенно Зыков сначала восприняли их приход с большим неудовольствием: и так, мол, много нахлебников, а продовольствие подходит к концу, и добыть его пока негде. Однако общительность и неунывающий характер Жаткина сломили лед недоверия, к нему стали хорошо относиться. Он оказался замечательным рассказчиком, и партизаны с удовольствием часами слушали писателя.