30 ноября 1917-го

в дневниках

Феликс Ростковский, генерал от инфантерии в отставке, 76 лет, Петроград:
30 ноября. Четверг.
Обстоятельства двигаются быстро — переходим на положение окончательной анархии. Разогнали городскую думу, разогнали все Суды, Судебные Палаты и Сенат. Теперь разгоняют Учредительное Собрание, арестовывают кадетских избранников народа. Все это делается вооруженной силой, несмотря на протесты. Банк государственный захвачен и хотя чиновники там не являются, но их вооруженной силой приводят с квартир и заставляют работать. Работают там несколько лишь отделений так, что банк почти не функционирует.
Земельную собственность помещиков передают Земельным Комитетам, которые описывают каждое имение, постройки (кроме господского дома), инвентарь, живой и мертвый, всю движимость, скот, даже свиней, даже птиц. Хлеб реквизируют бесплатно, леса тоже записывают под Комитет и сдают все это под названием «народное добро» на хранение или Помещику или его рабочему. Так описали Вейно Вейсенгоффа и мое имение Бобоедово. Мой лес рубят деревни Бобоедово и Комарове, крестьянам которых отпускают по 2 саж[ени] на каждую печь. Деньги за дрова, как говорят, будут уплачиваться в Казначейство, но не владельцу.
Распоряжения такие вызвали во всей России погромы, грабежи. Минская губерния вся занята такими грабежами. Там жгут помещичьи имения, а владельцев выгоняют в одном белье. Спасающиеся собираются в Минске. Волна эта идет уже к Орше и у нас в Сенненском уезде (в газетах писали) начинается то же самое.
Фабрики тоже социализируются, забираются рабочими, изгоняются инженеры, и рабочие заявляют, что они сами сумеют справиться. Конечно, это окончательно погубит всю промышленность. На фабриках вводится контроль рабочих при котором Правлениям нельзя будет вести дело. Цель этого — передача фабрик рабочим. Разумеется, такие заводы должны будут закрыться.
Готовятся новые декреты Смольного: уничтожение вообще права собственности (в городах пока недвижимостей). Будет объявлено, что дома перейдут в собственность, а хозяева будут иметь право в таком доме на квартиру.
В военном ведомстве введено выборное начало. Рота выбирает себе Командира и Офицеров. Полк выбирает Командира, Адъютанта, начальника хозяйственной части. Невыбранные Офицеры зачисляются солдатами в свои роты, несут службу солдатскую и поступают на солдатский паек. Семьи их поступают тоже на солдатское положение. В Московском военном Округе это уже введено.
Объявлено, что с 1/ХII уничтожаются все чины и все отличия в этих чинах (погоны и пр.), кресты, медали, ордена и т.п.
В городе продолжаются разгромы преимущественно винных складов и погребов. Являются при этом пьяные, которые бесчинствуют и стреляют — все это проделывают красногвардейцы или именующие себя таковыми. Никакой на них управы нет. Вчера громили погреба на Каменноостровском проспекте, причем потушено было электричество на нашей Петроградской стороне и улицы были в глубокой тьме.
Рассказывала мне проживающая на Кирочной барыня, что вчера там громили погреба пьяные солдаты, или одетые солдатами, бесчинствовали на улицах, ходя толпами и стреляли — были раненые.
Сегодня перечисляются условия, предложенные немцами для перемирия и мира. Вот они. Весь берег Балтийского моря от Финского залива с Петроградом поступает немцам. Конечно, тут Рига и пр. Далее. Все орудия большого калибра поступают немцам со всей русской Армии. Затем. Все Управления в Петрограде должны быть немецкие или из немцев. Наконец, в течение 15 лет все товары германские должны без пошлины ввозиться в Россию. Кроме того, русская армия должна быть немедленно обезоружена, а русский Флот должен очистить Финский залив и разоружиться.
Какого же большего подчинения немцам может быть??? Какого же большего позора может достичь русское государство???!!!


Зинаида Гиппиус, поэт, 48 лет, Петроград:
30 ноября. Четверг.
Пришел Манухин, весь потрясенный, весь смятенный: он покинул пленников Трубецкого бастиона. Сегодня. Сегодня арестовали ту следственную комиссию, врачом которой он состоял, при Вр<еменном> Пр<авительст>ве, для царских министров в бастионе. Теперь, чтобы продолжать посещения заключенных, нужно перейти на службу к большевикам. Они — ничего, даже приглашали остаться «у них». Вообще — вот замечательная черта: они прежде и паче всего требуют «признания». И всякие милости готовы даровать, «если, падши, поклонишься им».
Манухин удивительно хороший человек. И больно до жалости было глядеть, как он разрывается. Он понимает, что значит его уход оттуда для несчастных.
— Мы сегодня вместе плакали с Коноваловым. Но поймите, — они все поняли! — ведь это уж не тюрьма теперь, это застенок! Я их по морде должен все время бить! Если б я остался (я так этим приглашателям и сказал), я бы стал кричать, что застенок! Ведь там они с веселыми лицами сегодня понасажали членов Учр<едительного> Собрания и говорят — это первые, а мы камеры убираем, готовим для социалистов. Вот хоть бы Церетели... Все «враги народа». Кокошкин, совершенно больной, туберкулезный, его в сырую камеру посадили... (ну, я ему сухую отвоевал). Ничего у них нет, ни свечей, ни одежды...
— А караул?
— Плохой очень. Теперь одни эти озверелые красногвардейцы. У заключенных очень серьезное настроение; новые более нервны, прежние сдержаннее, но все они готовятся и к смерти. Коновалов передал мне духовное завещание, посмертную записку... Да ведь это ужас, ужас! — кричит бедный Ив. Иванович. — Ведь это конец, если б я к «ним» на службу пошел! Как сами заключенные стали бы на меня смотреть? И как бы я им помогал? Тайком от тех, кому «служу»?
Да, это безмерно важно, что теряется человеческая связь с пленными, а плен большевиков — похуже немецкого! Но я по совести не могла бы сказать Манухину: все-таки идите, для них. Ведь это то же, если честный для добрых целей поступает в охранку. Я помню —
Сутки на улицах стрельба пачками. «Комиссары» решили уничтожать винные склады. Это выродилось в их громление. Половину разобьют и выльют — половину разграбят: частью на месте перепиваются, частью с собой несут. Посылают отряд — вокруг него тотчас пьяная, зверская толпа гарнизы, и кто в кого палит — уж не разобрать. Около 6-ти часов, когда мы возвращались домой, громили на Знаменской: стрельба непрерывная...
Сейчас, ночью, когда я пишу, — подозрительные глухие стуки — выстрелы... Бегу в столовую, выходящую на двор, смотрю на освещенные окна домовой караулки... Возвращаюсь. Потушив огонь, приподнимаю портьеру, гляжу на улицу: бело, пустынно, бело-голубовато (верно луна за тучами) и быстро шмыгают иногда по стенке темные фигуры.
Мы здесь, в этом доме, буквально обложены войсками: в Тавр<ический> Дв<орец> их стянули до 8 тысяч. Матросы. Привезены и пулеметы. Дворец, только что отремонтированный, уже заплеван, загажен, превращен в подобие Смольного — в большевицкую казарму.
Нельзя быть физически ближе к Учр<едительному> С<обранию>, чем мы. И вот, мы почти в такой же темноте и неведении, как были бы в глухой деревне. Мы в лапах гориллы...
Посланцы к немцам — «имеют широкие полномочия для заключения немедленного мира» — объявил Троцкий.
А немецкие условия... впрочем, я уже писала, и, конечно, они еще хуже, чем я писала и могу вообразить.
Учр<едительное> Собрание, даже искаженное, даже выбранное дураками под штыками, — сорвано безвозвратно.
На Дону — кровь и дым. Ничего хорошего не предвидится, во всяком случае.
Мы в лапах гориллы, а хозяин ее — мерзавец.
Кадеты — прямо святыми делаются. У Шингарева только что умерла жена, куча детей, никаких средств... и мужественно приехал, и свято, и честно сидит в крепости. Да, свято и честно. Но, может быть —
«Нельзя быть честным в руках гориллы...»


Аркадий Столыпин, племянник премьер-министра П.А. Столыпина, журналист, поэт и художник, 23 года, ротмистр 17-го Нижегородского драгунского полка:
Д[еревня] Скобровка. Только что состоялись выборы младших офицеров 1-го эскадрона: 1-й взвод — Сахновский, 2-й — драгун Савченко, 3-й — драгун Кроленко и 4-й — драгун Дынин. Так что кн[язь] Гагарин, Дурасов и я остались ни при чем. Выбранные драгуны все принадлежат к «старой гвардии», проделавшей всю войну.
Теперь легче будет уходить. Конечно, задерживать меня будут, но скорее умру, но пробьюсь к своим на Кавказ! Страшновато, но уверен, что в минуту опасности ко мне вернется все мое спокойствие, так же как и в боях.
Вот выдержки из «Наказов», принятых делегатами армий на «Западно-фронтовом съезде»; вот два-три курьеза:
Требуем расформирования всех ударных, штурмовых и женских батальонов, всех казачьих частей, юнкерских училищ и школ прапорщиков.
Требуем отделения церкви от государства.
Требуем снабжения заводских районов продуктами деревни, а деревень продуктами фабричного производства по нормальным ценам.
Требуем от комиссаров Народного Правительства, чтобы они немедленно призвали к содействию послов нейтральных держав к прекращению этой ужасной и гнусной бойни.
3-я армия требует созыва Учредительного Собрания, которое все время откладывает буржуазия, надеясь совершенно его сорвать.
...мы уверены, что часть под командой самого заурядного рядового, если только он предан народу, если он пользуется довернем своих товарищей, сделает больше, чем если бы этой частью командовал самый лучший стратег-генерал, который не знает народа, который никогда не стоял за народ и который всю свою жизнь верноподданнейше служил царю и престолу.
3-я армия требует немедленной подвозки на фронт продовольствия, фуража и всего необходимого. Запасы продовольствия должны пополняться путем реквизиции запасов у имущих классов (!).
Требуем немедленного заключения мира без аннексий и контрибуций, на основе сомоопределения народов всего мира.
А вот два-три опасных и серьезных пункта:
Требуем строжайшего запрещения самовольного отъезда офицеров и солдат с фронта и тыла путем строгого контроля.
Лиц командного состава, устраненных от занимаемых ими должностей, не удалять в тыл, а оставлять таковых на местах в части для несения той службы, на которую они будут поставлены.
Требуем кавалерийские части, шедшие с Керенским, спешить и привлечь их к несению окопной службы.
Прочел все эти «требования», хотел прибавить свои комментарии, но потом решил, что, как говорится, «комментарии излишни...»

Рюрик Ивнев, поэт, 26 лет
13 декабря (30 ноября).
Петрозаводск. Александровский казенный снарядоделательный завод. Во время осмотра завода и наблюдений за выделкой шрапнельных снарядов (показывает Миша Карнаухов. Он здесь механик Округа). Нужно быть или злостным негодяем, или деревянным идолом, чтобы всеми силами души (живой, человеческой души) не противодействовать войне, где бы, как бы и по какому поводу она бы ни возникла.

Духовная Семинария. На программе лит<ературного> вечера в пользу [недостаточных] нуждающихся семинаристов. Господи! Насколько светлее, чище, лучше, изумительнее, чудеснее все простое, русское, провинциальное всего петербургского, злобного, низкого.
На вечере в Семинарии. Нельзя говорить, что Россия в смятении.
Вечер в Семинарии, во время пения хора. Нет! Нет! Нет! Здесь (на земле) невозможно разрешить загадку жизни.
Вечером; проходя к себе в комнату через нижнюю залу Совета (там лит<ературно>-муз<ыкальный> вечер). Петрозаводск. Что может быть противнее «полуинтеллигентских» людей? Ужасно! Ужасно!
Вечером, у себя в комнате. Здание Совета (Петрозаводск). Какая во мне страстная (властная) жажда славы. Хожу по городу и терзаюсь от ярости, что не все меня знают, не все заняты мной. Об «обществе» уже не говорю. Прямо давлюсь, когда при мне не занимаются мной (в гостиной, например, в тех случаях, когда на меня не обращают внимания).