10 января 1943-го года
в дневниках
Ирина Эренбург, дочь Ильи Эренбурга, 31 год, корреспондент газеты 5-армии Западного фронта
10 января.
Утром из полка пришли Розин и Сысоев. Вместе пошли к саперам. Там наши корреспонденты побрились. Пришли саперы. Не дождались татарина, он был на фугасе. Прибежал после нашего ухода, рассказывали, что огорчался. Хотел, чтобы наша газета написала о нем. Замполит — красивый романтик, музыкант. У него мандолина и рояль в землянке. На стене висит фотография пышной актрисы. Приглашал нас остаться — вечером баня…
Пошли пешком в темноте. Прошли 18 километров.
Рохлин из дивизионной газеты похож на Бориса. Видимо, есть мелочи, специфичные для еврейской интеллигенции.
Вчера уехал грузовик в Москву. Екатерина Александровна послала два бревна для топки мужу. Она его очень любит.
Сейчас редактор диктует письма. Петерчук пилит дрова, связисты меняют телефон, Е. А. в типографии, а я схожу с ума от бездеятельности. Видимо, «американку» не так-то легко погрузить.
Из Суконников ездила в зенитную батарею — пока нет работы. Уваровка полностью разрушена.
В госпитале присутствовала при переливании крови.
На окраине деревушки стоит изба — «кровяной домик». К нему наезженная дорога. Живут здесь врач и сестра. Я вошла в избушку, и мне показалось, что это царство «Спящей красавицы». Невероятно чисто. Большая светлая комната, по ее стенам марлевые занавески, на окнах тоже занавески. В углах комнаты — градусники. Тлеет огонь в печке: крови вредна высокая температура. Широкие полки закрыты марлевыми пологами, на полках под ватным одеялом лежат флаконы, в них кровь, плазма, противошоковая жидкость. Настоящее сокровище. На некоторых флаконах письма от доноров. Я списала фразы из них: «Здравствуйте, дорогой защитник Родины! Я посылаю Вам свою кровь, чтобы вернуть Вам здоровье». «Дорогой боец, если моя кровь поможет Вам выздороветь, то прошу ответить мне скромной записочкой. С приветом, Катя». «Дорогой боец-братик! Я вправе называть Вас так, потому что моя кровь смешалась с Вашей». «Я как донор буду счастлива, если моя кровь поможет Вам». Врач и сестра рассказали о своих заботах. Кровь невероятно капризна. Живет не больше 21 дня. Не переносит ни холода, ни жары. Сестра за ночь встает несколько раз, чтобы проверить температуру в комнате. «Возни много, а работа не видна».
Два дня прождала отъезда в 352 дивизию. Приехал Рабинович, редактор дивизионной газеты. Ара уехала в 19-ю дивизию за ленинским материалом. Последний час: наше наступление у Воронежа. Это сообщили газеты ночью, утром была готова листовка.
Жду сборки «американки». Все это 17 января.
Написала о Чеканове. Альтман принял.
Когда пришла из дивизии, меня ждали письма и посылка. Как бы мне хотелось одного письма! Незаметно для остальных плакала.
Всеволод Вишневский, писатель, 42 года, политработник, Ленинград:
10 января.
Солнечно. Мороз до 20 градусов...
Продвижение на Юге. Энергичные удары на Нижнем Дону, прорывают немецкую оборону на реке Северский Донец. Напряженнейший инте[нсивный] ход: к Ростову, к Батайску! Отрезать немецкие армии на Кавказе!
...Воздушная тревога. Глуховатый зенитный огонь...
По ходу операций на Юге видно, что окружение двадцати двух немецких дивизий лишь частность — они блокированы и будут уничтожены. Стратегические цели идут гораздо дальше: видимо, это отсечение и уничтожение сталинградских и кавказских армий противника; затем развитие весенних операций с преимуществом сил и в сочетании с ударами союзников.
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, работник Радиокомитета Ленинграда:
10/I–43.
Много дела; надо, во-1-ых, ответить на многие письма родных и друзей — в первую очередь Мусе и Молчановым, затем Лидке Явич, Маргарите Довлатовой, Анфисе, кое-кому из читателей. Почему-то перестал писать Сережа, — боже мой, не убит ли?
Я хочу, чтоб он жил и был счастлив, у меня к нему хорошее и нежное чувство.
Надо написать стихи для Веры Инбер, для альманаха, приставшей ко мне, как банный лист.
Надо написать передачу — ответ на письма, полученные на ту передачу мою — от 29/XII–42. Может получиться интересно.
Надо написать передачу и стихи для раненых, — по их заявке.
Надо, наконец, сделать записи к сценарию, — горком ВЛКСМ поручил мне и Юрке написать сценарий о комсомольцах Л<енингра>да, и это может получиться, мы уже многое напридумывали.
Надо заняться туалетами и квартирой.
Больше всего меня волнует Муська. Бедная, бедная моя сестренка, очень она плохо живет, — сердце за нее болит. Как бы ее выволочь сюда, дать ей отдохнуть физически и морально?
Сведения из тыла вообще плохие, — худо там живут люди — и материально, и духовно даже.
О, истерзанная наша, уставшая, бедная страна!
А завтра — год с того дня, как я пришла на Песочную 35, в госпиталь и увидела Колю связанным и безумным. Я почему-то со страхом жду годовщины 29 января. Боже мой, боже мой....
Лидия Чуковская, дочь Корнея Чуковского, 35 лет, Ташкент:
10 января.
…в нищете горе переносить гораздо легче, чем среди комфорта. Никакой труд, самый вдохновенный, не в силах так занять голову, как нищий быт.
Может быть, потому в Ташкенте мне много легче — душевно — чем было в Ленинграде.
Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой, 17 лет, Ташкент
10 января.
A l’heure qu’il est я должен был бы быть в военкомате, но дело повернулось опять; снова изменения, осложнения, и я не знаю, что думать; мое положение или очень ухудшилось, или очень улучшилось; опять все запутано. 8го числа я наконец поймал А.М. Эфроса, чтобы попросить у него денег. Эфрос, выслушав мое сообщение о призыве в трудармию, тотчас же определил, что мне туда идти нельзя, а надо быть или в армии, или учиться. Я пошел, по его совету, к М. Голодному (военная комиссия Союза писателей). М. Голодный, так же как и Эфрос, решил меня поддержать и сделать все, чтобы избегнуть трудовой фронт. К сожалению, получилось так, что я Голодного застал только в 7 часов, и мы условились на 9ое число в 3 часа встретиться в Союзе. Девятого я узнал, что Союз писателей запросил ЦК партии (секретаря ЦК) и секретарь ЦК обещал выяснить мое дело. Уже были случаи, что каких-то польских писателей забрали в трудармию, а потом освободили по запросу ЦК. Это было 9го в 4 часа. Я должен был в 11 часов узнать у Лежнева результаты запроса, но, по-видимому, секретарь ЦК ушел в театр, и не было известно ничего, хотя Лежнев «действовал кружными путями». Очевидно, Лежнев позвонил в 10 часов вечера в ЦК, но тот человек ушел. Все это мне стало известно в 11 ч. вечера вчера. Еще днем Голодный говорил, что «поскольку наличествует запрос ЦК, то мне кажется, что он (я) может завтра не являться», но тогда (в 4 ч. дня) Лежнев возражал против этого. Вчера же в 11 ч. вечера Лежнев дал мне совет не являться. «Я не вижу особой беды, если вы не явитесь завтра, — сказал он, — вряд ли завтра же к вам будут применены санкции, а послезавтра все должно выясниться». Раз Лежнев, Эфрос и Голодный, все согласны в том, что мне необходимо избежать трудармии, раз Союз хлопочет обо мне в этом плане, то я, мне кажется, сделал правильно, последовав совету Лежнева. Он, как-никак, отв. секретарь Президиума ССП. Говорят, что он очень осторожен и ни в коем случае на ветер советов давать не станет. А то, действительно, явился бы я, и пришло бы, допустим, постановление ЦК меня оттуда освободить, и это было бы, мне кажется, гораздо труднее — я уже бы работал, был бы на заводе или в части. С другой стороны, делу может повредить факт неявки как плохо характеризующий. Потом, я очень боюсь быть задержанным на улице без документов: а ведь у меня только явочная карта, уже просроченная! А задержать могут, могут вполне — милиция, военные. А там пойди, выкручивайся. Страшно противно и неприятно быть на иллегальном, противозаконном положении. Но мне тоже кажется, что Лежнев не стал бы говорить попусту, не взвесив то, что говорит. Л.Г. и Дейч тоже такого мнения; также и мать Темы, которая хорошо знает Лежнева и Союз. Вчера встретил И.Г., которая сообщила, что М.А. спрашивала обо мне; действительно, я вот уже 9 дней к ней не хожу, и она, конечно, беспокоится. Я просил передать И.Г. ей, что я на днях зайду. Сложно то, что мое пальто на хранении у Дейчей (я решил ехать в ватнике), а вид ватника наведет ее на сомнения о 2ом (кожаном) пальто, что сталось с ним и шубой. И сегодня мне опасно ходить (да к тому же воскресение). Говорят, призывная комиссия в воскресение не работает; мне это лишний козырь. Я думаю, что в случае неудачи как и удачи, Лежнев позвонит военкому Окт. РВК Коканбаеву и объяснит, почему я не явился. Основное — это чтобы до результатов запроса со мной ничего не случилось: чтобы за мной не пришли и не задержали на улице. Как и всегда уповаю на Бога. Авось все устроится. Все книги, документы и дневники — на хранении у Л.Г. Очень боюсь, что из пустой трусости Л.Г. дневники уничтожит. Писал ли я что о ней с плохой стороны? Сейчас не помню; если да — то уничтожит наверняка. Все это, и пальто, должно быть передано Мульке. Письмо ему она процензуровала; некоторые места, резко упадочно-безнадежного характера, самые литературные, ею вычеркнуты, остальное оставлено. Был вечером Изя; продал ему за 400 р. галстук, пиджак, рубашку. Всего останется у меня денег рублей 300. Вещи собраны в рукзак, продукты буду везти в авоське. Есть 2 кг хлеба, сухари, коржики 30 штук (сладкие), 1 колбаса. Еще будет ½ кг колбасы, ½ кг сыра, ½ кг коврижки. Все эти дни кутил. Завтра постараюсь увидеть И.Г., чтобы дать ей письмо М.А., потому что я всегда опасаюсь, чтобы М.А. не подняла бучу в Союзе или Литфонде. Может случиться так, что я все-таки уеду, а потом меня освободят, а она тем временем поднимет бучу, которая очень повредит моей репутации и может повлечь за собою такие последствия, как выселение и снятие со снабжения. Этого надо избегнуть. Если бы я не уехал, то я зайду к М.А., дам 200–150 р. и талон на зимний паек (3 кг риса, 20 яиц, 5 кг сухофруктов), если она захочет. А то я боюсь, если она узнает, что я мобилизован в армию, то она может пойти требовать каких-то денег в Литфонд и показывать мое обязательство, — а я вернусь, и каково будет мне? В случае отъезда я ей напишу подробное письмо, в которое вложу талоны на паек и пропуска в гастроном 2й — это покроет целиком первый долг; и порекомендую ей сходить к Дейчам. В общем, как-нибудь постараюсь устроить. Темнеет. По-видимому, погода портится и предстоит похолодание. К вечеру надо будет позвонить Лежневу — узнать, когда зайти завтра, напомнить ему о себе и узнать, сообщено ли в ЦК, что мне надо было явиться сегодня. В школе дали носки, мыла кусок, носки шерстяные, пирожков с мясом 13 штук (все съедены). Валентина Ивановна дала полотенце-салфетку, сухарей, 1 ½ кг хлеба, 50 р. и 3 пищеконцентрата (картоф. котлеты в порошке); П.Д. дала 100 р., ниток, иголок, булавок, коробку спичек, носовой платок, сахару (entamé), 2 колбасы (одна съедена), табаку, чаю, кусок мыла, дала валенки, в которых и поеду; в общем, повела себя замечательно. В счет аббасовского пайка получу от М.М. шапку-ушанку. Очень боюсь, что взрежут рукзак (это очень практикуется, а <я> рассеянный, неуклюжий до чрезвычайности и не замечу). Как было бы замечательно не уехать в эту трудармию, быть от нее освобожденным. Возможно, что тогда меня определят рядовым. Но ведь тогда дадут обмундирование и питать будут уж во всяком случае лучше, чем в трудармии; а это имеет ведь очень большое значение. Конечно, в комиссии могут сказать, что мне предлагали пойти «просто в армию», но что я отказался. Да, варианты возможны всякие: первый, что ЦК ничего не сделает, второй — что меня определят в результате запроса «просто в армию» и третий — что мне дадут отсрочку. Трудармия, пехота или отсрочка — вот что решится завтра. Из всех трех вариантов я предпочитал бы последний — чтобы дали доучиться; потом шел бы второй, а потом — третий. Позвонить, узнать, который час. Ко мне должен прийти человек с вышеуказанной колбасой, сыром и коврижкой. Очень страшно за будущее, но как приятно сидеть у себя дома! Что бы ни случилось, так сказать, последние минуты были ничем не омрачены. Но как я гениально питался в эти дни! Коврижка, масло, пирожки, рис-плов, винегрет, пиво (на недавней школьной вечеринке) — все было, и я уже успел поправиться. В дорогу есть достаточное количество открыток и бумаги. Читать возьму Селина «Путешествие на край ночи», «Фронт» Корнейчука и мою книжечку «Quintessences». Н-да, дела-делишки. Но как приятно сидеть дома! Впрочем, моя совесть чиста: я уже совсем готов был ехать и не явился только потому, что Лежнев мне так посоветовал. Сейчас время — около 5 ч. 30. Пожалуй, надо было согласиться идти в пехоту, когда предлагали, а не упорствовать насчет училища. Я не надеюсь на отсрочку. Интересно, что сделали с этим Подрядчиком (Л.Г. о нем мне сообщила: польский писатель, был тоже забран в трудармию, потом освобожден). Боюсь, что я испортил себе все дело тем, что не явился; Эфрос, например, говорил мне, чтобы я явился (но это было до звонка в ЦК). Правда, он ведь не отв. секр. ССПУЗ, как Лежнев; он мне советовал явиться, «а потом вас вернут, как Подрядчика». Может, действительно, надо было проявить добрую волю? Но ведь Лежнев... Впрочем, suffit. Все равно уж поздно и ничего не изменишь.
Бог, Бог, который раз я обращаюсь к тебе! Ты мне много раз помогал: когда я был в Казани, при выходе из московского вокзала (когда не было московской прописки). Я всегда обращался к тебе в тяжелые минуты своей жизни, говорил «А Dieu Vat» — и все выходило, все было в порядке. Помоги же мне и на этот раз. Сделай так, чтобы мне ничего не было за неявку, чтобы меня не задержали на улице, чтобы — и это основное — запрос ЦК окончился успешно. Я тебя очень, очень об этом прошу. Ведь это определит мою дальнейшую жизнь; ты знаешь, Бог, что надо быть счастливым и нормально жить; пожелай мне доброго и сделай так, чтобы запрос ЦК закончился успешно и дал результаты. A Dieu Vat.
Ирина Эренбург, дочь Ильи Эренбурга, 31 год, корреспондент газеты 5-армии Западного фронта
10 января.
Утром из полка пришли Розин и Сысоев. Вместе пошли к саперам. Там наши корреспонденты побрились. Пришли саперы. Не дождались татарина, он был на фугасе. Прибежал после нашего ухода, рассказывали, что огорчался. Хотел, чтобы наша газета написала о нем. Замполит — красивый романтик, музыкант. У него мандолина и рояль в землянке. На стене висит фотография пышной актрисы. Приглашал нас остаться — вечером баня…
Пошли пешком в темноте. Прошли 18 километров.
Рохлин из дивизионной газеты похож на Бориса. Видимо, есть мелочи, специфичные для еврейской интеллигенции.
Вчера уехал грузовик в Москву. Екатерина Александровна послала два бревна для топки мужу. Она его очень любит.
Сейчас редактор диктует письма. Петерчук пилит дрова, связисты меняют телефон, Е. А. в типографии, а я схожу с ума от бездеятельности. Видимо, «американку» не так-то легко погрузить.
Из Суконников ездила в зенитную батарею — пока нет работы. Уваровка полностью разрушена.
В госпитале присутствовала при переливании крови.
На окраине деревушки стоит изба — «кровяной домик». К нему наезженная дорога. Живут здесь врач и сестра. Я вошла в избушку, и мне показалось, что это царство «Спящей красавицы». Невероятно чисто. Большая светлая комната, по ее стенам марлевые занавески, на окнах тоже занавески. В углах комнаты — градусники. Тлеет огонь в печке: крови вредна высокая температура. Широкие полки закрыты марлевыми пологами, на полках под ватным одеялом лежат флаконы, в них кровь, плазма, противошоковая жидкость. Настоящее сокровище. На некоторых флаконах письма от доноров. Я списала фразы из них: «Здравствуйте, дорогой защитник Родины! Я посылаю Вам свою кровь, чтобы вернуть Вам здоровье». «Дорогой боец, если моя кровь поможет Вам выздороветь, то прошу ответить мне скромной записочкой. С приветом, Катя». «Дорогой боец-братик! Я вправе называть Вас так, потому что моя кровь смешалась с Вашей». «Я как донор буду счастлива, если моя кровь поможет Вам». Врач и сестра рассказали о своих заботах. Кровь невероятно капризна. Живет не больше 21 дня. Не переносит ни холода, ни жары. Сестра за ночь встает несколько раз, чтобы проверить температуру в комнате. «Возни много, а работа не видна».
Два дня прождала отъезда в 352 дивизию. Приехал Рабинович, редактор дивизионной газеты. Ара уехала в 19-ю дивизию за ленинским материалом. Последний час: наше наступление у Воронежа. Это сообщили газеты ночью, утром была готова листовка.
Жду сборки «американки». Все это 17 января.
Написала о Чеканове. Альтман принял.
Когда пришла из дивизии, меня ждали письма и посылка. Как бы мне хотелось одного письма! Незаметно для остальных плакала.
Всеволод Вишневский, писатель, 42 года, политработник, Ленинград:
10 января.
Солнечно. Мороз до 20 градусов...
Продвижение на Юге. Энергичные удары на Нижнем Дону, прорывают немецкую оборону на реке Северский Донец. Напряженнейший инте[нсивный] ход: к Ростову, к Батайску! Отрезать немецкие армии на Кавказе!
...Воздушная тревога. Глуховатый зенитный огонь...
По ходу операций на Юге видно, что окружение двадцати двух немецких дивизий лишь частность — они блокированы и будут уничтожены. Стратегические цели идут гораздо дальше: видимо, это отсечение и уничтожение сталинградских и кавказских армий противника; затем развитие весенних операций с преимуществом сил и в сочетании с ударами союзников.
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, работник Радиокомитета Ленинграда:
10/I–43.
Много дела; надо, во-1-ых, ответить на многие письма родных и друзей — в первую очередь Мусе и Молчановым, затем Лидке Явич, Маргарите Довлатовой, Анфисе, кое-кому из читателей. Почему-то перестал писать Сережа, — боже мой, не убит ли?
Я хочу, чтоб он жил и был счастлив, у меня к нему хорошее и нежное чувство.
Надо написать стихи для Веры Инбер, для альманаха, приставшей ко мне, как банный лист.
Надо написать передачу — ответ на письма, полученные на ту передачу мою — от 29/XII–42. Может получиться интересно.
Надо написать передачу и стихи для раненых, — по их заявке.
Надо, наконец, сделать записи к сценарию, — горком ВЛКСМ поручил мне и Юрке написать сценарий о комсомольцах Л<енингра>да, и это может получиться, мы уже многое напридумывали.
Надо заняться туалетами и квартирой.
Больше всего меня волнует Муська. Бедная, бедная моя сестренка, очень она плохо живет, — сердце за нее болит. Как бы ее выволочь сюда, дать ей отдохнуть физически и морально?
Сведения из тыла вообще плохие, — худо там живут люди — и материально, и духовно даже.
О, истерзанная наша, уставшая, бедная страна!
А завтра — год с того дня, как я пришла на Песочную 35, в госпиталь и увидела Колю связанным и безумным. Я почему-то со страхом жду годовщины 29 января. Боже мой, боже мой....
Лидия Чуковская, дочь Корнея Чуковского, 35 лет, Ташкент:
10 января.
…в нищете горе переносить гораздо легче, чем среди комфорта. Никакой труд, самый вдохновенный, не в силах так занять голову, как нищий быт.
Может быть, потому в Ташкенте мне много легче — душевно — чем было в Ленинграде.
Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой, 17 лет, Ташкент
10 января.
A l’heure qu’il est я должен был бы быть в военкомате, но дело повернулось опять; снова изменения, осложнения, и я не знаю, что думать; мое положение или очень ухудшилось, или очень улучшилось; опять все запутано. 8го числа я наконец поймал А.М. Эфроса, чтобы попросить у него денег. Эфрос, выслушав мое сообщение о призыве в трудармию, тотчас же определил, что мне туда идти нельзя, а надо быть или в армии, или учиться. Я пошел, по его совету, к М. Голодному (военная комиссия Союза писателей). М. Голодный, так же как и Эфрос, решил меня поддержать и сделать все, чтобы избегнуть трудовой фронт. К сожалению, получилось так, что я Голодного застал только в 7 часов, и мы условились на 9ое число в 3 часа встретиться в Союзе. Девятого я узнал, что Союз писателей запросил ЦК партии (секретаря ЦК) и секретарь ЦК обещал выяснить мое дело. Уже были случаи, что каких-то польских писателей забрали в трудармию, а потом освободили по запросу ЦК. Это было 9го в 4 часа. Я должен был в 11 часов узнать у Лежнева результаты запроса, но, по-видимому, секретарь ЦК ушел в театр, и не было известно ничего, хотя Лежнев «действовал кружными путями». Очевидно, Лежнев позвонил в 10 часов вечера в ЦК, но тот человек ушел. Все это мне стало известно в 11 ч. вечера вчера. Еще днем Голодный говорил, что «поскольку наличествует запрос ЦК, то мне кажется, что он (я) может завтра не являться», но тогда (в 4 ч. дня) Лежнев возражал против этого. Вчера же в 11 ч. вечера Лежнев дал мне совет не являться. «Я не вижу особой беды, если вы не явитесь завтра, — сказал он, — вряд ли завтра же к вам будут применены санкции, а послезавтра все должно выясниться». Раз Лежнев, Эфрос и Голодный, все согласны в том, что мне необходимо избежать трудармии, раз Союз хлопочет обо мне в этом плане, то я, мне кажется, сделал правильно, последовав совету Лежнева. Он, как-никак, отв. секретарь Президиума ССП. Говорят, что он очень осторожен и ни в коем случае на ветер советов давать не станет. А то, действительно, явился бы я, и пришло бы, допустим, постановление ЦК меня оттуда освободить, и это было бы, мне кажется, гораздо труднее — я уже бы работал, был бы на заводе или в части. С другой стороны, делу может повредить факт неявки как плохо характеризующий. Потом, я очень боюсь быть задержанным на улице без документов: а ведь у меня только явочная карта, уже просроченная! А задержать могут, могут вполне — милиция, военные. А там пойди, выкручивайся. Страшно противно и неприятно быть на иллегальном, противозаконном положении. Но мне тоже кажется, что Лежнев не стал бы говорить попусту, не взвесив то, что говорит. Л.Г. и Дейч тоже такого мнения; также и мать Темы, которая хорошо знает Лежнева и Союз. Вчера встретил И.Г., которая сообщила, что М.А. спрашивала обо мне; действительно, я вот уже 9 дней к ней не хожу, и она, конечно, беспокоится. Я просил передать И.Г. ей, что я на днях зайду. Сложно то, что мое пальто на хранении у Дейчей (я решил ехать в ватнике), а вид ватника наведет ее на сомнения о 2ом (кожаном) пальто, что сталось с ним и шубой. И сегодня мне опасно ходить (да к тому же воскресение). Говорят, призывная комиссия в воскресение не работает; мне это лишний козырь. Я думаю, что в случае неудачи как и удачи, Лежнев позвонит военкому Окт. РВК Коканбаеву и объяснит, почему я не явился. Основное — это чтобы до результатов запроса со мной ничего не случилось: чтобы за мной не пришли и не задержали на улице. Как и всегда уповаю на Бога. Авось все устроится. Все книги, документы и дневники — на хранении у Л.Г. Очень боюсь, что из пустой трусости Л.Г. дневники уничтожит. Писал ли я что о ней с плохой стороны? Сейчас не помню; если да — то уничтожит наверняка. Все это, и пальто, должно быть передано Мульке. Письмо ему она процензуровала; некоторые места, резко упадочно-безнадежного характера, самые литературные, ею вычеркнуты, остальное оставлено. Был вечером Изя; продал ему за 400 р. галстук, пиджак, рубашку. Всего останется у меня денег рублей 300. Вещи собраны в рукзак, продукты буду везти в авоське. Есть 2 кг хлеба, сухари, коржики 30 штук (сладкие), 1 колбаса. Еще будет ½ кг колбасы, ½ кг сыра, ½ кг коврижки. Все эти дни кутил. Завтра постараюсь увидеть И.Г., чтобы дать ей письмо М.А., потому что я всегда опасаюсь, чтобы М.А. не подняла бучу в Союзе или Литфонде. Может случиться так, что я все-таки уеду, а потом меня освободят, а она тем временем поднимет бучу, которая очень повредит моей репутации и может повлечь за собою такие последствия, как выселение и снятие со снабжения. Этого надо избегнуть. Если бы я не уехал, то я зайду к М.А., дам 200–150 р. и талон на зимний паек (3 кг риса, 20 яиц, 5 кг сухофруктов), если она захочет. А то я боюсь, если она узнает, что я мобилизован в армию, то она может пойти требовать каких-то денег в Литфонд и показывать мое обязательство, — а я вернусь, и каково будет мне? В случае отъезда я ей напишу подробное письмо, в которое вложу талоны на паек и пропуска в гастроном 2й — это покроет целиком первый долг; и порекомендую ей сходить к Дейчам. В общем, как-нибудь постараюсь устроить. Темнеет. По-видимому, погода портится и предстоит похолодание. К вечеру надо будет позвонить Лежневу — узнать, когда зайти завтра, напомнить ему о себе и узнать, сообщено ли в ЦК, что мне надо было явиться сегодня. В школе дали носки, мыла кусок, носки шерстяные, пирожков с мясом 13 штук (все съедены). Валентина Ивановна дала полотенце-салфетку, сухарей, 1 ½ кг хлеба, 50 р. и 3 пищеконцентрата (картоф. котлеты в порошке); П.Д. дала 100 р., ниток, иголок, булавок, коробку спичек, носовой платок, сахару (entamé), 2 колбасы (одна съедена), табаку, чаю, кусок мыла, дала валенки, в которых и поеду; в общем, повела себя замечательно. В счет аббасовского пайка получу от М.М. шапку-ушанку. Очень боюсь, что взрежут рукзак (это очень практикуется, а <я> рассеянный, неуклюжий до чрезвычайности и не замечу). Как было бы замечательно не уехать в эту трудармию, быть от нее освобожденным. Возможно, что тогда меня определят рядовым. Но ведь тогда дадут обмундирование и питать будут уж во всяком случае лучше, чем в трудармии; а это имеет ведь очень большое значение. Конечно, в комиссии могут сказать, что мне предлагали пойти «просто в армию», но что я отказался. Да, варианты возможны всякие: первый, что ЦК ничего не сделает, второй — что меня определят в результате запроса «просто в армию» и третий — что мне дадут отсрочку. Трудармия, пехота или отсрочка — вот что решится завтра. Из всех трех вариантов я предпочитал бы последний — чтобы дали доучиться; потом шел бы второй, а потом — третий. Позвонить, узнать, который час. Ко мне должен прийти человек с вышеуказанной колбасой, сыром и коврижкой. Очень страшно за будущее, но как приятно сидеть у себя дома! Что бы ни случилось, так сказать, последние минуты были ничем не омрачены. Но как я гениально питался в эти дни! Коврижка, масло, пирожки, рис-плов, винегрет, пиво (на недавней школьной вечеринке) — все было, и я уже успел поправиться. В дорогу есть достаточное количество открыток и бумаги. Читать возьму Селина «Путешествие на край ночи», «Фронт» Корнейчука и мою книжечку «Quintessences». Н-да, дела-делишки. Но как приятно сидеть дома! Впрочем, моя совесть чиста: я уже совсем готов был ехать и не явился только потому, что Лежнев мне так посоветовал. Сейчас время — около 5 ч. 30. Пожалуй, надо было согласиться идти в пехоту, когда предлагали, а не упорствовать насчет училища. Я не надеюсь на отсрочку. Интересно, что сделали с этим Подрядчиком (Л.Г. о нем мне сообщила: польский писатель, был тоже забран в трудармию, потом освобожден). Боюсь, что я испортил себе все дело тем, что не явился; Эфрос, например, говорил мне, чтобы я явился (но это было до звонка в ЦК). Правда, он ведь не отв. секр. ССПУЗ, как Лежнев; он мне советовал явиться, «а потом вас вернут, как Подрядчика». Может, действительно, надо было проявить добрую волю? Но ведь Лежнев... Впрочем, suffit. Все равно уж поздно и ничего не изменишь.
Бог, Бог, который раз я обращаюсь к тебе! Ты мне много раз помогал: когда я был в Казани, при выходе из московского вокзала (когда не было московской прописки). Я всегда обращался к тебе в тяжелые минуты своей жизни, говорил «А Dieu Vat» — и все выходило, все было в порядке. Помоги же мне и на этот раз. Сделай так, чтобы мне ничего не было за неявку, чтобы меня не задержали на улице, чтобы — и это основное — запрос ЦК окончился успешно. Я тебя очень, очень об этом прошу. Ведь это определит мою дальнейшую жизнь; ты знаешь, Бог, что надо быть счастливым и нормально жить; пожелай мне доброго и сделай так, чтобы запрос ЦК закончился успешно и дал результаты. A Dieu Vat.