14 февраля 1938-го года
в дневниках
Михаил Пришвин, 65 лет, Москва:
14 февраля.
Скверно. Переделал для «Огонька» «Звездная пороша». И решил на 16-е выступить.
Больная Павловна стала в очередь за ситцами и стоит весь день. Увела Аксюшу, надела мои калоши. Все мои дела расстроились. Вот и думаю теперь о своей жизни и писательстве: как можно это ставить в пример!
Гулял по набережной Москвы. Радость является, когда надо с чем-то дорогим расстаться.. Если бы не было у нас конца, то нечему бы и радоваться...
Так вот приближается конец, и оттого жить особенно хочется, и так надо: быть самим собой со своей радостью жизни до конца.
Если в расчете на оскорбление в тюрьме как на выход из положения я думал о голодовке и не очень боялся, то почему же горевать, если скоро предстоит сесть на карточку и даже умереть от голода. Всегда же это имеешь в виду.
Ситцы бабам в Москве как в лесу ягоды и грибы: по жадности наберут их столько, что и нести не могут, а за ситцами умирают в очередях. Так вот и Павловна: то больна, больна, а то весь день в очереди, и ничего. А я весь день без дела из-за нее, и ей это нипочем! так вот и жили, и не тужили.
Владимир Вернадский, академик, 74 года
14 февраля. Утро. Москва.
Вчера. Гулял. Болело ухо и левая стор[она] (гланды? невроз?)
Работал над книгой.
Разговор по поводу (геологического) Конгресса. Губкин заболел? С Амираслановым по телефону.
С Веселовским о Рад[иевом] инст[итуте] — указывал на его научную мощность и прекрасный подбор коллектива. За 10 лет ни одного ареста, кроме одного недавнего мл[адшего] сотрудника по договорам (Бенешевича). Мое личное дело — в след[ующий] приезд. Соединить (штатную единицу) секретаря с Аней (А. Д. Шаховской) (700 р[уб.]).
Утром Кулик. Вернулся из Одессы. Сперва встретили с подозрением (думали, что надули с Алексеев(кой?). По тепер[ешней] действительности имели основание). Кончилось все прекрасно. Кулик делал доклад-лекцию. Помог Бурксер. С ним о белорус[ской] магн[итной] съемке.
Вечером Дм[итрий] Ив[анович] (Шах[овской], Грабарь, Лазарев.
С Лазаревым о его делах и о магнитометр[ическом] иссл[едовании] Брагинского метеор[ита]. Выяснилась, для меня его поездка за границу в 1920 (г.): через Красина (получил) премию за Курск[ую] (магнитную) аномалию 7000 р[уб.] зол[отом].
Он послал (письмо) в «Изв[естия]»: братья Та (Тур?) — два молодых еврея-журналиста, не братья, по заказу.
Ферсм[ан] явно увиливает от свид[ания] со мною и Лаз[аревым], придется ехать.
В общем как физик в целом Лаз[арев], по-моему, самый крупный у нас, с широким кругозором.
Пал курс (рубля) — но как это может отражаться на нашей (экономической) конструкции?
В Комис[сариате] ин[остранных] дел полный разгром наиболее знающих. М[ожет] б[ыть], действительно это причина того, что ничего нет — ни продуктов, ни предметов (домашнего обихода). Население все теперь встревожено. Хороший урожай — колхозники («богатые» по словам шофера Ник[олая] Никиф[оровича] (оставлено место для фамилии)) — закупают. Для (получения) масла в диет[ическом] магазине (необходимы) рецепты врачей. Магазины становятся в ремонт (Елисеев[ский]) или не открываются из-за недостатка продуктов. Аресты продолжаются и не стихают. В военных кругах — сплошь. Акад[емия] военная ген[ерального] шт[аба] одно время оставалась без слушателей и профессоров.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 43 года, начальник станции:
14 февраля.
Подул сильный ветер. Кренкелю пришлось укреплять крышу радиостанции и снежного домика. Я убирал вещи, которые лежали на снегу, привязывал их, как на палубе корабля перед штормом.
Вдвоем с Женей сделали астрономическое определение. В полдень мы знали наши новые координаты; за двое суток льдина прошла семнадцать миль.
Кренкель связался с «Таймыром». Там люди всю ночь работали, чистили аэродром, собирали самолет. Просят, чтобы мы подготовили аэродром и у себя.
Петрович, Женя и я уложили инструменты, впряглись в нарты и отправились на аэродром. В лагере остался один Теодорыч; ему поручено зажечь костер, чтобы летчик с «Таймыра» мог по дыму определить направление ветра.
С трудом добрались мы до замерзшей полыньи: очень тяжело было идти по сплошным ледяным буграм.
Я решил вернуться в лагерь и узнать, вылетел ли самолет. Условился с ребятами, что если полет будет отменен, то я вывешу один флаг, а если полет состоится — два.
С «Таймыра» нам передали по радио, что ветер ломает их аэродром и команда спешно грузит самолеты обратно на борт корабля. К тому же во льду появились разводья, и тай- мырцы полагают, что судну удастся пробиться к нам поближе.
Я вывесил один флаг; Петрович и Женя вскоре вернулись в лагерь.
Теодорыч рассказал мне, что здесь произошло...
Эрнст в наше отсутствие хотел зажечь костер, как мы с ним условились; он зажег несколько досок и начал поливать их горючим из полного бидона... Теодорыч не знал, что это бензин. Как только он брызнул из бидона на огонь, бензин вспыхнул, и бидон вырвало из рук... Эрнст счастливо отделался. Страшно подумать: он оставался в лагере один и мог сгореть...
К вечеру ветер снова стих. Светит луна. Полыхает северное сияние.
Эрнст Кренкель, 34 года, радист:
14 февраля.
С утра было облачно и пасмурно. Потом уже, масам к 9 утра, налетел шквалистый ветер от зюйд-веста и чуть было не сорвал крышу у радиодома. К счастью, я успел набросать на крышу снег, заодно бросил сапоги и бурдюки с керосином.
Появились звезды. Пришлось разбудить Женю. Определились. Наше место — 71°2' северной широты и 20° западной долготы.
Шквалистым ветром разогнало облака. Яркий солнечный день. Утром морозец всего лишь в 1/2 градуса. Это все наделал южный ветер.
В районе «Таймыра» тоже шквалистый ветер, и они боятся выпускать самолеты, хотя машины опущены на лед и стоят наготове. Наша тройка ушла расчищать аэродром. В лагере остался я один и по условию должен был разжечь для «Таймыра» сигнальный костер. Когда все ушли, набросал тряпья в железную банку, полил из бидона, в полной уверенности, что лью керосин, и затем разжег костер. Плохо горело, и я плеснул прямо из бидона. Раздался взрыв. Бидон вырвало у меня из рук. Но, на мое счастье, он не взорвался. Силой ветра весь этот пылающий клубок отбросило в сторону, и он потух. Потом, когда Папанин вернулся, выяснилось, что в бидоне был бензин. Я счастливо отделался. Загореться на ветру, когда кругом ни души, — скучновато.
К вечеру «Таймыр» сообщил, что появились разводья и аэродром сломало. Самолеты подняты на борт. Судно пытается идти к нам. В час ночи будем опять обмениваться световыми сигналами.
«Ермак» наконец выскочил из льда Финского залива и одиннадцатимильным ходом идет по Балтийскому морю. Помимо «Таймыра», к нам идет ледокольный пароход «Мурман».
Михаил Пришвин, 65 лет, Москва:
14 февраля.
Скверно. Переделал для «Огонька» «Звездная пороша». И решил на 16-е выступить.
Больная Павловна стала в очередь за ситцами и стоит весь день. Увела Аксюшу, надела мои калоши. Все мои дела расстроились. Вот и думаю теперь о своей жизни и писательстве: как можно это ставить в пример!
Гулял по набережной Москвы. Радость является, когда надо с чем-то дорогим расстаться.. Если бы не было у нас конца, то нечему бы и радоваться...
Так вот приближается конец, и оттого жить особенно хочется, и так надо: быть самим собой со своей радостью жизни до конца.
Если в расчете на оскорбление в тюрьме как на выход из положения я думал о голодовке и не очень боялся, то почему же горевать, если скоро предстоит сесть на карточку и даже умереть от голода. Всегда же это имеешь в виду.
Ситцы бабам в Москве как в лесу ягоды и грибы: по жадности наберут их столько, что и нести не могут, а за ситцами умирают в очередях. Так вот и Павловна: то больна, больна, а то весь день в очереди, и ничего. А я весь день без дела из-за нее, и ей это нипочем! так вот и жили, и не тужили.
Владимир Вернадский, академик, 74 года
14 февраля. Утро. Москва.
Вчера. Гулял. Болело ухо и левая стор[она] (гланды? невроз?)
Работал над книгой.
Разговор по поводу (геологического) Конгресса. Губкин заболел? С Амираслановым по телефону.
С Веселовским о Рад[иевом] инст[итуте] — указывал на его научную мощность и прекрасный подбор коллектива. За 10 лет ни одного ареста, кроме одного недавнего мл[адшего] сотрудника по договорам (Бенешевича). Мое личное дело — в след[ующий] приезд. Соединить (штатную единицу) секретаря с Аней (А. Д. Шаховской) (700 р[уб.]).
Утром Кулик. Вернулся из Одессы. Сперва встретили с подозрением (думали, что надули с Алексеев(кой?). По тепер[ешней] действительности имели основание). Кончилось все прекрасно. Кулик делал доклад-лекцию. Помог Бурксер. С ним о белорус[ской] магн[итной] съемке.
Вечером Дм[итрий] Ив[анович] (Шах[овской], Грабарь, Лазарев.
С Лазаревым о его делах и о магнитометр[ическом] иссл[едовании] Брагинского метеор[ита]. Выяснилась, для меня его поездка за границу в 1920 (г.): через Красина (получил) премию за Курск[ую] (магнитную) аномалию 7000 р[уб.] зол[отом].
Он послал (письмо) в «Изв[естия]»: братья Та (Тур?) — два молодых еврея-журналиста, не братья, по заказу.
Ферсм[ан] явно увиливает от свид[ания] со мною и Лаз[аревым], придется ехать.
В общем как физик в целом Лаз[арев], по-моему, самый крупный у нас, с широким кругозором.
Пал курс (рубля) — но как это может отражаться на нашей (экономической) конструкции?
В Комис[сариате] ин[остранных] дел полный разгром наиболее знающих. М[ожет] б[ыть], действительно это причина того, что ничего нет — ни продуктов, ни предметов (домашнего обихода). Население все теперь встревожено. Хороший урожай — колхозники («богатые» по словам шофера Ник[олая] Никиф[оровича] (оставлено место для фамилии)) — закупают. Для (получения) масла в диет[ическом] магазине (необходимы) рецепты врачей. Магазины становятся в ремонт (Елисеев[ский]) или не открываются из-за недостатка продуктов. Аресты продолжаются и не стихают. В военных кругах — сплошь. Акад[емия] военная ген[ерального] шт[аба] одно время оставалась без слушателей и профессоров.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 43 года, начальник станции:
14 февраля.
Подул сильный ветер. Кренкелю пришлось укреплять крышу радиостанции и снежного домика. Я убирал вещи, которые лежали на снегу, привязывал их, как на палубе корабля перед штормом.
Вдвоем с Женей сделали астрономическое определение. В полдень мы знали наши новые координаты; за двое суток льдина прошла семнадцать миль.
Кренкель связался с «Таймыром». Там люди всю ночь работали, чистили аэродром, собирали самолет. Просят, чтобы мы подготовили аэродром и у себя.
Петрович, Женя и я уложили инструменты, впряглись в нарты и отправились на аэродром. В лагере остался один Теодорыч; ему поручено зажечь костер, чтобы летчик с «Таймыра» мог по дыму определить направление ветра.
С трудом добрались мы до замерзшей полыньи: очень тяжело было идти по сплошным ледяным буграм.
Я решил вернуться в лагерь и узнать, вылетел ли самолет. Условился с ребятами, что если полет будет отменен, то я вывешу один флаг, а если полет состоится — два.
С «Таймыра» нам передали по радио, что ветер ломает их аэродром и команда спешно грузит самолеты обратно на борт корабля. К тому же во льду появились разводья, и тай- мырцы полагают, что судну удастся пробиться к нам поближе.
Я вывесил один флаг; Петрович и Женя вскоре вернулись в лагерь.
Теодорыч рассказал мне, что здесь произошло...
Эрнст в наше отсутствие хотел зажечь костер, как мы с ним условились; он зажег несколько досок и начал поливать их горючим из полного бидона... Теодорыч не знал, что это бензин. Как только он брызнул из бидона на огонь, бензин вспыхнул, и бидон вырвало из рук... Эрнст счастливо отделался. Страшно подумать: он оставался в лагере один и мог сгореть...
К вечеру ветер снова стих. Светит луна. Полыхает северное сияние.
Эрнст Кренкель, 34 года, радист:
14 февраля.
С утра было облачно и пасмурно. Потом уже, масам к 9 утра, налетел шквалистый ветер от зюйд-веста и чуть было не сорвал крышу у радиодома. К счастью, я успел набросать на крышу снег, заодно бросил сапоги и бурдюки с керосином.
Появились звезды. Пришлось разбудить Женю. Определились. Наше место — 71°2' северной широты и 20° западной долготы.
Шквалистым ветром разогнало облака. Яркий солнечный день. Утром морозец всего лишь в 1/2 градуса. Это все наделал южный ветер.
В районе «Таймыра» тоже шквалистый ветер, и они боятся выпускать самолеты, хотя машины опущены на лед и стоят наготове. Наша тройка ушла расчищать аэродром. В лагере остался я один и по условию должен был разжечь для «Таймыра» сигнальный костер. Когда все ушли, набросал тряпья в железную банку, полил из бидона, в полной уверенности, что лью керосин, и затем разжег костер. Плохо горело, и я плеснул прямо из бидона. Раздался взрыв. Бидон вырвало у меня из рук. Но, на мое счастье, он не взорвался. Силой ветра весь этот пылающий клубок отбросило в сторону, и он потух. Потом, когда Папанин вернулся, выяснилось, что в бидоне был бензин. Я счастливо отделался. Загореться на ветру, когда кругом ни души, — скучновато.
К вечеру «Таймыр» сообщил, что появились разводья и аэродром сломало. Самолеты подняты на борт. Судно пытается идти к нам. В час ночи будем опять обмениваться световыми сигналами.
«Ермак» наконец выскочил из льда Финского залива и одиннадцатимильным ходом идет по Балтийскому морю. Помимо «Таймыра», к нам идет ледокольный пароход «Мурман».