28 февраля. Столетние стихи-1
В КАФЕ
Мясисто губы выдаются
С его щетинистой щеки,
И чёрной проволокой вьются
Волос крутые завитки.
Он ― не простой знаток кофеен,
Не сноб, не сутенёр, ― о, нет:
Он славой некою овеян,
Он провозвестник, он поэт.
Лизнув отвиснувшие губы
И вынув лаковый блокнот,
Рифмует: кубы, клубы, трубы,
Дреднот, вперёд, переворот.
А сам сквозь дым английской трубки
Глядит, злорадно щуря взор,
Как бойко вскидывает юбки
Голодных женщин голый хор.
Ему противна до страданий
Арийских глаз голубизна,
Арийских башен и преданий
Готическая вышина,
Сердец крылатая тревога,
Колоколов субботний звон…
Их упоительного Бога
Заочно презирает он.
И, возвратясь из ресторана
И выбросив измятый счёт,
Он осторожно из кармана
Какой-то свёрток достаёт.
28 февраля, 25 августа 1923, Saarow. Владислав Ходасевич.
Мясисто губы выдаются
С его щетинистой щеки,
И чёрной проволокой вьются
Волос крутые завитки.
Он ― не простой знаток кофеен,
Не сноб, не сутенёр, ― о, нет:
Он славой некою овеян,
Он провозвестник, он поэт.
Лизнув отвиснувшие губы
И вынув лаковый блокнот,
Рифмует: кубы, клубы, трубы,
Дреднот, вперёд, переворот.
А сам сквозь дым английской трубки
Глядит, злорадно щуря взор,
Как бойко вскидывает юбки
Голодных женщин голый хор.
Ему противна до страданий
Арийских глаз голубизна,
Арийских башен и преданий
Готическая вышина,
Сердец крылатая тревога,
Колоколов субботний звон…
Их упоительного Бога
Заочно презирает он.
И, возвратясь из ресторана
И выбросив измятый счёт,
Он осторожно из кармана
Какой-то свёрток достаёт.
28 февраля, 25 августа 1923, Saarow. Владислав Ходасевич.