1 марта 1943-го года
из дневников
Всеволод Вишневский, писатель, 42 года, политработник, Ленинград:
1 марта.
С. К. едет на форт «П». Ей поручено написать картину о недавней схватке с белофиннами на льду. Будет там рисовать...
Написал речь для Северного флота — к радиоперекличке.
К 2 часам — в ЛССП. Трамвай битком набит. Одна из женщин плачет: «Зачем мне теперь жить? Мужа, трех сыновей отдала. Мне их, видно, не дождаться... Убьет меня — и слава богу...» Какая горечь!
В Союзе привычная картина... Немного подтопили зал. Обсуждали доклады Лесючевского и Саянова — о журналах «Звезда» и «Ленинград». Отраден факт выхода журналов в Ленинграде. Литература все-таки живет, ищет, творит, — пусть еще несовершенно, но разве можно без исторической дистанции описывать события, потрясающие мир десятилетие за десятилетием? Наше поколение в непрерывных боях, — и срока свершения наших чаяний мы еще не можем предугадать. Во всяком случае, Россия стала эпицентром огромных сдвигов: в 1905—1914—1917—1920 годах, в годы пятилеток и в 1941—1943 годах. Сущность мировых событий так колоссальна и сложна, что для меня точному определению еще не поддается.
...Ночь, снегопад, сыро... На горизонте слепящие вспышки выстрелов. Идешь, ничего не видя... Невский, — кое-где «средневековые» фонарики, силуэты редких прохожих. На трамвайной остановке люди штурмуют вагоны — крепко, с хохотом. Это публика
из театра, хорошо заряженная спектаклем... Неистребимость жизненной силы — одно из главных ощущений и познаний моих в годы этой войны.
Пора сверкающих творческих откровений 1930 — 1935 годов у меня прошла. Видимо, это не повторится, я слишком устал, а жизнь коротка... Предстоит лишь закрепление познанного, углубление.
Вечером — у товарища Рыбакова. Ужин пубалтовцев (ели сушеные грибы, консервы). Тепло, хорошо. Над столом висит портрет Пушкина, свечи, блеск офицерских погон.
Поднял бокал за новых офицеров, за воинов России. От всей души!
Присвоено звание гвардейских — ряду подводных лодок (Грищенко, Кабо и др.).
Вадим Шефнер, поэт, 28 лет, сотрудник редакции армейской газеты Волховского фронта:
1 марта.
Поздняя ночь. Был два дня в Ленинграде. Там чудесно, хотя и неуютно. В № 5—6 «Звезды» напечатано мое стихотв[орение] о Кирове. Был в Гослитиздате и получил гонорар... Читаю Каверина «Два капитана». Очень хорошая книга. Странно, что я ее раньше не читал... От Гали два письма. Письма хорошие. От Бори Семенова письмо... О СЕРЬЕЗНОМ. Ночь с 27 февраля на 28-е мы с Катей просидели, проговорили. Сидели рядом, обнявшись, у печки. Так всю ночь мы сидели, и спать не хотелось ложиться. А потом... потом я ее поцеловал, и это был самый нежный и самый счастливый поцелуй в моей жизни… Потом, утром, мы смотрели в окно, и снег нам казался розовым, и на всем, что было, был отпечаток неповторимости. Не знаю и не хочу знать, что будет потом, а сейчас я глуп и счастлив.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, ответственный работник Архива АН СССР, ленинградец в эвакуации в Казахстане (Боровое):
1 марта.
Буран. В некоторых местах намело горы снега, а в других ветер сдул все и обнажил голую землю.
Работаю. В комнате тепло; кормят. В такую погоду жутко в поле, одному. Смотрю в окно, как несется снежная пыль. Все бело. Вот уже скоро неделя, как по радио скупо передают: «Наступление продолжается в прежних направлениях», — и больше ничего. Из последних старых газет узнал, что американцы потерпели в Африке поражение и понесли большие потери в людях и артиллерии.
Снова напряженное настроение и томительное ожидание событий. А у нас, на «корабле», заняты больше тем, что кому полагается. Все живущие разделены на категории. Одним дают полный паек (это академику), другим неполный паек — (это члены семьи академиков), и третьим — часть пайка (это все остальные). К какой категории я принадлежу — не знаю. Когда сижу в столовой, мимо меня проносят некоторые «деликатесы», как например творог и сливки. Дня два, по недоразумению, и я получал их. Было как-то стыдно в такое время пить сливки. Теперь, когда их проносят мимо меня, я спокойнее.
К 8 Марта на нашем «корабле» производится генеральная уборка. Белят стены, потолки. Работает женская бригада. Выдали канцелярские принадлежности: бумагу, чернила, конверты, карандаши и, кроме того, одеколон и пасту для бритья. Академики получили, кроме того, какао, печенье...
Буран продолжается. Долго не давали электричества; видно, из-за непогоды не успели доставить топливо. Сейчас свет есть... А там, за окном, темная, безлунная и бурная ночь..
Всеволод Вишневский, писатель, 42 года, политработник, Ленинград:
1 марта.
С. К. едет на форт «П». Ей поручено написать картину о недавней схватке с белофиннами на льду. Будет там рисовать...
Написал речь для Северного флота — к радиоперекличке.
К 2 часам — в ЛССП. Трамвай битком набит. Одна из женщин плачет: «Зачем мне теперь жить? Мужа, трех сыновей отдала. Мне их, видно, не дождаться... Убьет меня — и слава богу...» Какая горечь!
В Союзе привычная картина... Немного подтопили зал. Обсуждали доклады Лесючевского и Саянова — о журналах «Звезда» и «Ленинград». Отраден факт выхода журналов в Ленинграде. Литература все-таки живет, ищет, творит, — пусть еще несовершенно, но разве можно без исторической дистанции описывать события, потрясающие мир десятилетие за десятилетием? Наше поколение в непрерывных боях, — и срока свершения наших чаяний мы еще не можем предугадать. Во всяком случае, Россия стала эпицентром огромных сдвигов: в 1905—1914—1917—1920 годах, в годы пятилеток и в 1941—1943 годах. Сущность мировых событий так колоссальна и сложна, что для меня точному определению еще не поддается.
...Ночь, снегопад, сыро... На горизонте слепящие вспышки выстрелов. Идешь, ничего не видя... Невский, — кое-где «средневековые» фонарики, силуэты редких прохожих. На трамвайной остановке люди штурмуют вагоны — крепко, с хохотом. Это публика
из театра, хорошо заряженная спектаклем... Неистребимость жизненной силы — одно из главных ощущений и познаний моих в годы этой войны.
Пора сверкающих творческих откровений 1930 — 1935 годов у меня прошла. Видимо, это не повторится, я слишком устал, а жизнь коротка... Предстоит лишь закрепление познанного, углубление.
Вечером — у товарища Рыбакова. Ужин пубалтовцев (ели сушеные грибы, консервы). Тепло, хорошо. Над столом висит портрет Пушкина, свечи, блеск офицерских погон.
Поднял бокал за новых офицеров, за воинов России. От всей души!
Присвоено звание гвардейских — ряду подводных лодок (Грищенко, Кабо и др.).
Вадим Шефнер, поэт, 28 лет, сотрудник редакции армейской газеты Волховского фронта:
1 марта.
Поздняя ночь. Был два дня в Ленинграде. Там чудесно, хотя и неуютно. В № 5—6 «Звезды» напечатано мое стихотв[орение] о Кирове. Был в Гослитиздате и получил гонорар... Читаю Каверина «Два капитана». Очень хорошая книга. Странно, что я ее раньше не читал... От Гали два письма. Письма хорошие. От Бори Семенова письмо... О СЕРЬЕЗНОМ. Ночь с 27 февраля на 28-е мы с Катей просидели, проговорили. Сидели рядом, обнявшись, у печки. Так всю ночь мы сидели, и спать не хотелось ложиться. А потом... потом я ее поцеловал, и это был самый нежный и самый счастливый поцелуй в моей жизни… Потом, утром, мы смотрели в окно, и снег нам казался розовым, и на всем, что было, был отпечаток неповторимости. Не знаю и не хочу знать, что будет потом, а сейчас я глуп и счастлив.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, ответственный работник Архива АН СССР, ленинградец в эвакуации в Казахстане (Боровое):
1 марта.
Буран. В некоторых местах намело горы снега, а в других ветер сдул все и обнажил голую землю.
Работаю. В комнате тепло; кормят. В такую погоду жутко в поле, одному. Смотрю в окно, как несется снежная пыль. Все бело. Вот уже скоро неделя, как по радио скупо передают: «Наступление продолжается в прежних направлениях», — и больше ничего. Из последних старых газет узнал, что американцы потерпели в Африке поражение и понесли большие потери в людях и артиллерии.
Снова напряженное настроение и томительное ожидание событий. А у нас, на «корабле», заняты больше тем, что кому полагается. Все живущие разделены на категории. Одним дают полный паек (это академику), другим неполный паек — (это члены семьи академиков), и третьим — часть пайка (это все остальные). К какой категории я принадлежу — не знаю. Когда сижу в столовой, мимо меня проносят некоторые «деликатесы», как например творог и сливки. Дня два, по недоразумению, и я получал их. Было как-то стыдно в такое время пить сливки. Теперь, когда их проносят мимо меня, я спокойнее.
К 8 Марта на нашем «корабле» производится генеральная уборка. Белят стены, потолки. Работает женская бригада. Выдали канцелярские принадлежности: бумагу, чернила, конверты, карандаши и, кроме того, одеколон и пасту для бритья. Академики получили, кроме того, какао, печенье...
Буран продолжается. Долго не давали электричества; видно, из-за непогоды не успели доставить топливо. Сейчас свет есть... А там, за окном, темная, безлунная и бурная ночь..