13 марта 1918-го
из трёх дневников
Зинаида Гиппиус, поэт, 48 лет, Петроград:
Среда.
Исключительные условия времени и места делают запись мою почти бессмысленной. Я ничего не знаю. Есть вероятие думать, что и никто ничего не знает. Я ничего не могу вообразить себе из того, что будет. Есть данные думать, что и никто этого не может.
В Москве съехалась всякая партийная интеллигенция (вправо от большевиков). Очевидно, имела какие-то общие совещания (подобие блока), после чего совместно заявила союзническим консулам (послы уехали), что она «мира не признает». Сегодня — такое же заявление от партии народной свободы — кадетов, которые, значит, в общепартийных совещаниях не участвовали. Но пришли в данном пункте к тому же — к непризнанию мира.
Очень хорошо. Совершенно естественно. Выводы — пусть гадательные — из этого мы сейчас сделаем. Упомяну раньше, что тут же говорят о «представлении Японии союзниками свободы действий в России».
Эта загадочная «свобода действий» никаких конкретных надежд для нас не может, конечно, представлять. Но союзники так безумно далеки от нас, что даже помощь далекой и бессильной Японии — для мысли — все же конкретнее. Отсюда и выражение: «ориентироваться на Японию», что, в сущности, значит: ориентация на союзников, а не на Германию.
Потому что люди, не потерявшие веру в мудрость Германии, склонны, ради избавления и спасения России, стиснуть зубы и принять «германскую ориентацию», признать даже немецкий мир и немецкий штык, благодетельно направленный на большевиков.
Непризнанием же мира, — говорят эти... идеалисты? — лучшая часть русского общества заставляет немцев, волей-неволей, поддерживать правительство большевиков. Они одни — друзья в России (пусть формальные), остальные — враги, ибо на стороне врагов. Как же Германии свергать «друзей», для торжества врагов? Напротив, ей придется поощрять большевицкие гонения, изничтожения всех небольшевицких частей России. Союзники, с Японией вместе, физически не могут помочь России, даже если б понимали, как нужна ей сейчас помощь. А немцы физически могут, и понимают, что в свержении большевиков ее, Германии, интересы совпадают с русскими, но... Тут мечтатели упрекают в мечтательности русскую интеллигенцию, объявляющую о своей «душевной верности» союзникам, и тем, будто бы, предающую плоть России на двойное физическое растерзание.
Очень трудно разобраться. Но так как у меня самая первая предпосылка иная, чем у «германских ориентаторов» (Германия одурела, оглупела, просчиталась, уже чего-то не понимает; и не хочет, ни за что, свергать большевиков), — то меня русская верность союзникам лишь радует. Легче погибать с чистой душой, если уж на то пошло.
Сегодня арестовали 60 человек. Все мальчики от 14 лет, гимназисты, лицеисты, реалисты... Контрреволюционеры!
Ив. Ив. нынче был у нового председателя ревтрибунала. Поехал туда хлопотать о выпуске старых министров, больше некуда ехать: вся следственная комиссия удрала.
Видит — человечек. Ив. Ив. то, се — человечек слушает добродушно. Слушает, но как-то... отсутствует.
Ив. Ив. к нему по-хорошему:
— А вы кто же такой сами по себе будете?
— Да я — слесарь...
— Ну, а я — доктор. Никаких я юридических наук и законов не знаю, вы тоже, думаю, не знаете, ну и давайте мы говорить просто по-человечески.
Стали говорить по-человечески. Однако слесарь усумнился, по какому «пункту» выпустить, например, Сухомлинова?
— Да хоть бы по тому, что ему 70 лет!
Но слесарь решил запросить Москву. Кто его знает! А с меня, говорит, «спросится».
Разговорились по душам, слесарь признался, что как его посадили за стол — он даже обомлел. Слышал — есть английские законы, есть французские, а он — ни английских, ни французских, ни русских, — ну просто ничегошеньки!
Неловкое дело. Ну, для нашего правления — и слесарь управит. «Рабочее» правление.
Холод, 10-7° морозу. Ясное солнце. Мертво.
Вчера вяло «праздничали» (не на улицах). А я не нарочно, но как-то символично пропустила вчерашнюю «годовщину». Ведь надо бы не праздновать — панихиду служить по нашей революции.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, Петроград:
13 марта.
Среда. Сегодня, слава Богу, не было утренних газет — единственное благодеяние революции. Но вечером зато вышли все (даже до сих пор закрытые), так что Невский стал подобен лесу, заполненному щебетанием птиц: те бедствующие интеллигентные барышни, дамы и теперь десятки очень осмелевших мальчишек выкрикивают: «Эхо», «Веселая почта», «Вечерняя звезда», «Вечернее время», «Вечерний час», «Вечерняя биржевка». Но содержание этих листов оказывается очень легковесным. Главным гвоздем явилось торжественное собрание коммуны в Александринке, на котором все наговорили массу постных фраз, имеющих цель прикрыть их растерянность (или лукавство), и краше прочих соловьев — наш Анатолий Васильевич, выразивший радость по поводу того, что он не уложил своих чемоданов, что он займется строительством при помощи молодых людей, в два-три месяца приобретающих государственную мудрость, и что он изумляется чудовищной быстроте, с которой крепнет русская революция. Как и полагается, все кончилось мелодией похоронного марша. Кроме того, буфет у Конюшенной — и тут же сведения о приближении немцев к Николаеву, о занятии ими Або, о готовящемся сражении под Гельсингфорсом, о том, что союзники решили занять Сибирь. Глупые и мерзкие очередные воззвания кадетов о верности союзникам в «Русских ведомостях». Теперь это уже ничего не стоит, а место идеальное, чтобы щеголять в ризах благородства.
...
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, директор Румянцевского музея, Москва:
Положение не меняется; в Москве все та же волна реквизиций; по улицам в автомобилях или в «хамотрясах» ездят люди с самыми удивительными физиономиями, которых, встретив в укромном уголке, можно испугаться. Университетский совет; наконец, решили вступить в деловые сношения с современной властью; давно пора, хотя я не знаю, что выйдет из этого хорошего; решили всячески отстаивать университетские занятия; и из этого тоже не знаю, что получится. С. Б. Веселовского избрали экстраординарным профессором по истории русского права. Будет ли он читать когда-нибудь в Университете?
Зинаида Гиппиус, поэт, 48 лет, Петроград:
Среда.
Исключительные условия времени и места делают запись мою почти бессмысленной. Я ничего не знаю. Есть вероятие думать, что и никто ничего не знает. Я ничего не могу вообразить себе из того, что будет. Есть данные думать, что и никто этого не может.
В Москве съехалась всякая партийная интеллигенция (вправо от большевиков). Очевидно, имела какие-то общие совещания (подобие блока), после чего совместно заявила союзническим консулам (послы уехали), что она «мира не признает». Сегодня — такое же заявление от партии народной свободы — кадетов, которые, значит, в общепартийных совещаниях не участвовали. Но пришли в данном пункте к тому же — к непризнанию мира.
Очень хорошо. Совершенно естественно. Выводы — пусть гадательные — из этого мы сейчас сделаем. Упомяну раньше, что тут же говорят о «представлении Японии союзниками свободы действий в России».
Эта загадочная «свобода действий» никаких конкретных надежд для нас не может, конечно, представлять. Но союзники так безумно далеки от нас, что даже помощь далекой и бессильной Японии — для мысли — все же конкретнее. Отсюда и выражение: «ориентироваться на Японию», что, в сущности, значит: ориентация на союзников, а не на Германию.
Потому что люди, не потерявшие веру в мудрость Германии, склонны, ради избавления и спасения России, стиснуть зубы и принять «германскую ориентацию», признать даже немецкий мир и немецкий штык, благодетельно направленный на большевиков.
Непризнанием же мира, — говорят эти... идеалисты? — лучшая часть русского общества заставляет немцев, волей-неволей, поддерживать правительство большевиков. Они одни — друзья в России (пусть формальные), остальные — враги, ибо на стороне врагов. Как же Германии свергать «друзей», для торжества врагов? Напротив, ей придется поощрять большевицкие гонения, изничтожения всех небольшевицких частей России. Союзники, с Японией вместе, физически не могут помочь России, даже если б понимали, как нужна ей сейчас помощь. А немцы физически могут, и понимают, что в свержении большевиков ее, Германии, интересы совпадают с русскими, но... Тут мечтатели упрекают в мечтательности русскую интеллигенцию, объявляющую о своей «душевной верности» союзникам, и тем, будто бы, предающую плоть России на двойное физическое растерзание.
Очень трудно разобраться. Но так как у меня самая первая предпосылка иная, чем у «германских ориентаторов» (Германия одурела, оглупела, просчиталась, уже чего-то не понимает; и не хочет, ни за что, свергать большевиков), — то меня русская верность союзникам лишь радует. Легче погибать с чистой душой, если уж на то пошло.
Сегодня арестовали 60 человек. Все мальчики от 14 лет, гимназисты, лицеисты, реалисты... Контрреволюционеры!
Ив. Ив. нынче был у нового председателя ревтрибунала. Поехал туда хлопотать о выпуске старых министров, больше некуда ехать: вся следственная комиссия удрала.
Видит — человечек. Ив. Ив. то, се — человечек слушает добродушно. Слушает, но как-то... отсутствует.
Ив. Ив. к нему по-хорошему:
— А вы кто же такой сами по себе будете?
— Да я — слесарь...
— Ну, а я — доктор. Никаких я юридических наук и законов не знаю, вы тоже, думаю, не знаете, ну и давайте мы говорить просто по-человечески.
Стали говорить по-человечески. Однако слесарь усумнился, по какому «пункту» выпустить, например, Сухомлинова?
— Да хоть бы по тому, что ему 70 лет!
Но слесарь решил запросить Москву. Кто его знает! А с меня, говорит, «спросится».
Разговорились по душам, слесарь признался, что как его посадили за стол — он даже обомлел. Слышал — есть английские законы, есть французские, а он — ни английских, ни французских, ни русских, — ну просто ничегошеньки!
Неловкое дело. Ну, для нашего правления — и слесарь управит. «Рабочее» правление.
Холод, 10-7° морозу. Ясное солнце. Мертво.
Вчера вяло «праздничали» (не на улицах). А я не нарочно, но как-то символично пропустила вчерашнюю «годовщину». Ведь надо бы не праздновать — панихиду служить по нашей революции.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, Петроград:
13 марта.
Среда. Сегодня, слава Богу, не было утренних газет — единственное благодеяние революции. Но вечером зато вышли все (даже до сих пор закрытые), так что Невский стал подобен лесу, заполненному щебетанием птиц: те бедствующие интеллигентные барышни, дамы и теперь десятки очень осмелевших мальчишек выкрикивают: «Эхо», «Веселая почта», «Вечерняя звезда», «Вечернее время», «Вечерний час», «Вечерняя биржевка». Но содержание этих листов оказывается очень легковесным. Главным гвоздем явилось торжественное собрание коммуны в Александринке, на котором все наговорили массу постных фраз, имеющих цель прикрыть их растерянность (или лукавство), и краше прочих соловьев — наш Анатолий Васильевич, выразивший радость по поводу того, что он не уложил своих чемоданов, что он займется строительством при помощи молодых людей, в два-три месяца приобретающих государственную мудрость, и что он изумляется чудовищной быстроте, с которой крепнет русская революция. Как и полагается, все кончилось мелодией похоронного марша. Кроме того, буфет у Конюшенной — и тут же сведения о приближении немцев к Николаеву, о занятии ими Або, о готовящемся сражении под Гельсингфорсом, о том, что союзники решили занять Сибирь. Глупые и мерзкие очередные воззвания кадетов о верности союзникам в «Русских ведомостях». Теперь это уже ничего не стоит, а место идеальное, чтобы щеголять в ризах благородства.
...
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, директор Румянцевского музея, Москва:
Положение не меняется; в Москве все та же волна реквизиций; по улицам в автомобилях или в «хамотрясах» ездят люди с самыми удивительными физиономиями, которых, встретив в укромном уголке, можно испугаться. Университетский совет; наконец, решили вступить в деловые сношения с современной властью; давно пора, хотя я не знаю, что выйдет из этого хорошего; решили всячески отстаивать университетские занятия; и из этого тоже не знаю, что получится. С. Б. Веселовского избрали экстраординарным профессором по истории русского права. Будет ли он читать когда-нибудь в Университете?