15 марта. Александр Росков
два стихотворения, размещенных 15 марта 2003 года на портале Стихи.Ру
4
Но утро встанет. Будет поднимать,
будить народ к делам дневным. И вскоре
в деревне той моя проснётся мать
в остывшей за ночь комнате-коморе,
оденется тихонько, включит свет,
перед иконкой сотворит знаменье,
потом пойдет на холод – в туалет
свободного (прошу простить) паденья.
Потом откроет печь и, нащипав
лучины – на развод, уложит в клетку
на под печной ольховые дрова
и чиркнет спичку… А потом таблетку
«от головы» - врач прописал – запьёт
холодным кипятком… Ещё не скоро
на печке чайник песни запоёт.
А в комнатке от стен студит, и полом
студит – не наступай босой ногой…
Вот потому-то валенки на маме,
платок на голове, ну а другой –
на пояснице… Снег к оконной раме
налип. А за окном ещё темно.
Она стоит, спиной прижавшись к печи,
привыкши быть вот так – всегда одной…
По радио предвыборные речи
ведёт весьма умело кандидат
на кресло в областную пусть, но – Думу,
(сам чёрт ему, конечно же, не брат…)
Вот белый чайник с бульканьем и шумом,
и паром закипает на плите.
Она сейчас себя чайком горячим
взбодрит и им согреется. Затем,
прослушав областную передачу
по радио (здесь главное – прогноз
погоды на тогда-то и тогда-то)
пойдёт опять на снег и на мороз,
в сенцах взяв деревянную лопату.
Лопатой этой будет разгребать
снег на мостках – оно под силу маме.
… А за водой ходить не может мать
и в дровяник не может – за дровами.
Стара, стара… И воду и дрова
ей (не за так) одна соседка носит.
Не знаю, может мама и права
в одном больном, наверное, вопросе,
что в городе не хочет нам мешать,
что вот, покуда гнутся руки-ноги,
она здесь будет жить и поживать…
В деревне по заснеженной дороге
всё так же бойко скачет воробей –
насущную, бедняга, ищет пищу.
И в каждой печи топятся избе,
и покидая тёплые жилища,
в холодный лес уходят мужики,
неся на тощих спинах бензопилы,
уходят от нужды и от тоски…
Народ ещё в себе находит силы
существовать, и ждать весну тайком,
как милостыню, как большое благо.
Пусть до неё, конечно, далеко,
и снег ещё, как белая бумага,
и чист и бел, и нет ещё на нём
следов тепла, приметы самой малой…
Ещё мороз во всю палит огнём,
и стужа ледяное прячет жало
во тьме ночей, - она придет, весна,
она уже готовится в дорогу…
Но родина моя больна, больна…
Ей ни весна, ни лето не помогут
преодолеть нужду и нищету…
Нет, не хочу я земляков обидеть,
но тщетно я ношу в себе мечту
свою деревню прежнею увидеть.
И ни вблизи, и не издалека
мне это сделать больше не придётся.
Она жила и годы, и века…
Но как вода уходит из колодца,
так из неё в песок уходит жизнь
иль в этот снег – холодный и сыпучий…
Куда не посмотри, не оглянись, -
надежды нет на то, что будет лучше
в дальнейшем… И Всевышнему видней,
когда – конец, сегодня или вскоре.
Вот улетит последний воробей,
вот изведут сосну и ель под корень…
Зима 2002-03 года, юг Архангельской области. Четвёртое из цикла "Зимы печальные мотивы"
ПАСТУХ
День сегодня прозрачный и ясный,
тёплым солнцем пронизано всё.
Два десятка коровушек частных
пастушок за деревней пасёт.
Пастушку лет примерно под тридцать...
Не вгоняет бурёнушек в страх
возле ног его – длинная вица.
Он лениво лежит у костра,
наблюдая за маленьким стадом
из-под чуть приопущенных век.
Собачонка дворовая рядом
с пастушком спит в высокой траве,
а трава уже жёлтого цвета –
цвета близкого к нам сентября.
...Пастушок – он немного «с приветом»,
так сельчане о нём говорят.
В деревнях наших северных часто
(как и в прошлые было века)
выбирают в коровье «начальство»
вот таких вот – блаженных слегка, -
это в деле пастушьем неважно:
несмотря на свой умственный «сдвиг»,
он находит с коровою каждой
нам неведомый общий язык.
Вот где, вправду, - загадка природы.
И, поди, угадай – почему
легче рядом с коровьим народом,
чем с двуногим народом ему.
Подхожу, говорю: «Здравствуй, Вова!
День-то, день-то сегодня какой!...»
Вова вместо ответного слова,
рот слегка прикрывая рукой
(нет зубов-то) стыдливо смеётся,
но в глазах его – синих глазах –
ни смешинки... Над выпасом вьётся
где-то там – в голубых небесах
недоступный для глаз жаворонок...
Чуть пастуший дымит костерок,
да к костру подошедший телёнок
лижет чёрный Володин сапог.
И идиллии столько, и неги
в сей картине... И нет, неспроста
ведь не чьи-то – пастушьи коллеги
угадали рожденье Христа
раньше всех. И звезда Вифлеема
не кому-то блеснула, а им –
там, далёко от мест этих, где мы
у костра тихо-мирно сидим.
Он – пастух, я – прохожий случайный.
Он беззубо смеётся: «Х-ха, х-ха...»
...Но окутан неведомой тайной
древний праведный труд пастуха.
Он, проведший всё лето со стадом,
прокопчённый насквозь у огня,
не тупым, а осмысленным взглядом
смотрит (правильно!) – мимо меня.
И – клянусь стихотворной строкою! –
не постичь мне сей тайны – увы! –
только он знает что-то такое,
что не знаем ни я и ни вы...
Roscov
4
Но утро встанет. Будет поднимать,
будить народ к делам дневным. И вскоре
в деревне той моя проснётся мать
в остывшей за ночь комнате-коморе,
оденется тихонько, включит свет,
перед иконкой сотворит знаменье,
потом пойдет на холод – в туалет
свободного (прошу простить) паденья.
Потом откроет печь и, нащипав
лучины – на развод, уложит в клетку
на под печной ольховые дрова
и чиркнет спичку… А потом таблетку
«от головы» - врач прописал – запьёт
холодным кипятком… Ещё не скоро
на печке чайник песни запоёт.
А в комнатке от стен студит, и полом
студит – не наступай босой ногой…
Вот потому-то валенки на маме,
платок на голове, ну а другой –
на пояснице… Снег к оконной раме
налип. А за окном ещё темно.
Она стоит, спиной прижавшись к печи,
привыкши быть вот так – всегда одной…
По радио предвыборные речи
ведёт весьма умело кандидат
на кресло в областную пусть, но – Думу,
(сам чёрт ему, конечно же, не брат…)
Вот белый чайник с бульканьем и шумом,
и паром закипает на плите.
Она сейчас себя чайком горячим
взбодрит и им согреется. Затем,
прослушав областную передачу
по радио (здесь главное – прогноз
погоды на тогда-то и тогда-то)
пойдёт опять на снег и на мороз,
в сенцах взяв деревянную лопату.
Лопатой этой будет разгребать
снег на мостках – оно под силу маме.
… А за водой ходить не может мать
и в дровяник не может – за дровами.
Стара, стара… И воду и дрова
ей (не за так) одна соседка носит.
Не знаю, может мама и права
в одном больном, наверное, вопросе,
что в городе не хочет нам мешать,
что вот, покуда гнутся руки-ноги,
она здесь будет жить и поживать…
В деревне по заснеженной дороге
всё так же бойко скачет воробей –
насущную, бедняга, ищет пищу.
И в каждой печи топятся избе,
и покидая тёплые жилища,
в холодный лес уходят мужики,
неся на тощих спинах бензопилы,
уходят от нужды и от тоски…
Народ ещё в себе находит силы
существовать, и ждать весну тайком,
как милостыню, как большое благо.
Пусть до неё, конечно, далеко,
и снег ещё, как белая бумага,
и чист и бел, и нет ещё на нём
следов тепла, приметы самой малой…
Ещё мороз во всю палит огнём,
и стужа ледяное прячет жало
во тьме ночей, - она придет, весна,
она уже готовится в дорогу…
Но родина моя больна, больна…
Ей ни весна, ни лето не помогут
преодолеть нужду и нищету…
Нет, не хочу я земляков обидеть,
но тщетно я ношу в себе мечту
свою деревню прежнею увидеть.
И ни вблизи, и не издалека
мне это сделать больше не придётся.
Она жила и годы, и века…
Но как вода уходит из колодца,
так из неё в песок уходит жизнь
иль в этот снег – холодный и сыпучий…
Куда не посмотри, не оглянись, -
надежды нет на то, что будет лучше
в дальнейшем… И Всевышнему видней,
когда – конец, сегодня или вскоре.
Вот улетит последний воробей,
вот изведут сосну и ель под корень…
Зима 2002-03 года, юг Архангельской области. Четвёртое из цикла "Зимы печальные мотивы"
ПАСТУХ
День сегодня прозрачный и ясный,
тёплым солнцем пронизано всё.
Два десятка коровушек частных
пастушок за деревней пасёт.
Пастушку лет примерно под тридцать...
Не вгоняет бурёнушек в страх
возле ног его – длинная вица.
Он лениво лежит у костра,
наблюдая за маленьким стадом
из-под чуть приопущенных век.
Собачонка дворовая рядом
с пастушком спит в высокой траве,
а трава уже жёлтого цвета –
цвета близкого к нам сентября.
...Пастушок – он немного «с приветом»,
так сельчане о нём говорят.
В деревнях наших северных часто
(как и в прошлые было века)
выбирают в коровье «начальство»
вот таких вот – блаженных слегка, -
это в деле пастушьем неважно:
несмотря на свой умственный «сдвиг»,
он находит с коровою каждой
нам неведомый общий язык.
Вот где, вправду, - загадка природы.
И, поди, угадай – почему
легче рядом с коровьим народом,
чем с двуногим народом ему.
Подхожу, говорю: «Здравствуй, Вова!
День-то, день-то сегодня какой!...»
Вова вместо ответного слова,
рот слегка прикрывая рукой
(нет зубов-то) стыдливо смеётся,
но в глазах его – синих глазах –
ни смешинки... Над выпасом вьётся
где-то там – в голубых небесах
недоступный для глаз жаворонок...
Чуть пастуший дымит костерок,
да к костру подошедший телёнок
лижет чёрный Володин сапог.
И идиллии столько, и неги
в сей картине... И нет, неспроста
ведь не чьи-то – пастушьи коллеги
угадали рожденье Христа
раньше всех. И звезда Вифлеема
не кому-то блеснула, а им –
там, далёко от мест этих, где мы
у костра тихо-мирно сидим.
Он – пастух, я – прохожий случайный.
Он беззубо смеётся: «Х-ха, х-ха...»
...Но окутан неведомой тайной
древний праведный труд пастуха.
Он, проведший всё лето со стадом,
прокопчённый насквозь у огня,
не тупым, а осмысленным взглядом
смотрит (правильно!) – мимо меня.
И – клянусь стихотворной строкою! –
не постичь мне сей тайны – увы! –
только он знает что-то такое,
что не знаем ни я и ни вы...
Roscov