1 апреля. Сергей Петров
два стихотворения 1978-го года
1 АПРЕЛЯ
В месяцеслове у природы
наводит морок и туман
веселый и мокробородый
великомученик Обман.
Едва весна растворит святцы,
как правда ей уже тесна.
Ей выдумки и въяве снятся,
и дни уходят в нети сна.
И ничего-то я не чаю.
Иль это только показалось,
что нас природа водит за нос,
а сам я с ней озорничаю?
Нет, правда мне не по карману,
не перестану всё победней
служить дурацкие обедни
присноблаженному Обману.
И вот, в досаду всем природам,
всем вытянутым в струнку нервам,
смерть явится мне мимоходом,
оскалясь: "Эй! С апрелем, с первым!"
И сам себе скажу: "А ну-ка!
И до чего она желанна,
жизнь как веселая наука
первоапрельского обмана".
1 апреля – 13 октября 1978
ОГОРОДНАЯ ФУГА
Я с солнцем встал на страже у ворот,
и с легким летом близится разлука,
но еще жив великий Огород,
как добрый зверь, топорща перья лука.
Полуприкрылся он извне ботвой.
А утро прозвонило, как побудка,
и крохотный кусочек, небо, твой
присвоила украдкой незабудка.
Черно-зеленый друг работы и свободы,
огромный Огород лежит среди природы.
Воззрился бисеринкой глаз скворца
на туловище огурца
и, может быть, назвать его готов
безглавым представителем китов
(сиречь считать сие зеленое полено
за экземпляр растительной balaenae).
А хитрый жук бежит дорожкою окольной
в сыром лесу ботвы свекольной,
и, может быть, в ученой речи жгучей
доложит про такой необычайный случай
на конференции научной, иль, как тати,
чужую мысль протащит он в трактате
о жизнеописаниях земных,
вводя немало поучений в них.
И я стою, как зритель благородный,
весь преисполнен жизни огородной.
Воробушкам-обжорушкам неплохо
назобить семечек чертополоха,
который встал вокруг почти как стенка
мшасто-мышастого оттенка.
А после знай себе всей воробьиной кликой
сиди на вешках да чирикай!
В малиновых манишках снегири,
в жилетках белых – франты в черных фраках
порхают на пиру с зари и до зари,
во браках пребывая и во драках.
А в Огороде уйма овощей
(вещей в себе иль ради свежих щей?)
в нутре земном шевелится незримо.
(А я стою, как будто бы из Рима
из древнего приехал старый Плиний
взирать на лепоту живую линий.)
Пахучий друг прожорливых утроб,
в прозрачных зонтиках кокетливый укроп
стоит на цыпочках, как девочка у кассы,
раскрывши хрупких веточек каркасы.
Всем известно, что Европа
жить не может без укропа
и готова даже в гроб
положить с собой укроп.
Петрушка мне прекрасна в роли внука
в балетной школе. У меня любовь
ко всяким корешкам. А ну, рвану-ка
за сказочные волосы морковь!
Пусть эта перезрелая девица
на Божий свет глазеет и дивится,
и радуется, что из-под земли
ее, как из темницы, извлекли.
И как вкусно, тонко, ловко –
прямо хоть рукоплещи! –
и петрушка и морковка
исполняют танец Щи.
И вот уже я целый час знаком
с ядреным белотелым Чесноком,
чей нрав издалека мне сразу виден:
зубаст он, злоязычен и ехиден.
Он частушки распевает,
добрый молодец Чеснок.
Кулаками вонь сбивает
даже и прохожих с ног.
Но, разумеется, мой закадычный друг –
монголовидный желторожий лук,
который в прорастаньи неустанном
зеленым шевелит султаном,
превосходящим сочную траву,
и теперь я
эти перья
оборву.
Жив Огород! И с самого утра
жизнь овощей прекрасна и хитра.
А на травке три часа
повисает стынь-роса.
Для дам – зеленый гарус
и жиденький стеклярус;
для девочек – леденчики,
стеклянные бубенчики.
О радиовещание вещей!
О метафизика священных овощей
(в себе, для нас)! И голосом Софокла,
как вещь в себе, которая намокла
багровым потом, словно сваха Фекла:
"Сотворена я Богом для борщей.
Крошите в мою душу!" – стонет Свекла.
На утренней заре мой огородный край
прекрасен, как Адамов рай.
Предусмотрела всё широкая природа,
чтобы Адам до овощей дорос
под градом бомб, гранат и прочих гроз,
не отвечая, впрочем, на вопрос,
чем будет человек без Огорода.
17 августа 1977 – 1 апреля 1978
1 АПРЕЛЯ
В месяцеслове у природы
наводит морок и туман
веселый и мокробородый
великомученик Обман.
Едва весна растворит святцы,
как правда ей уже тесна.
Ей выдумки и въяве снятся,
и дни уходят в нети сна.
И ничего-то я не чаю.
Иль это только показалось,
что нас природа водит за нос,
а сам я с ней озорничаю?
Нет, правда мне не по карману,
не перестану всё победней
служить дурацкие обедни
присноблаженному Обману.
И вот, в досаду всем природам,
всем вытянутым в струнку нервам,
смерть явится мне мимоходом,
оскалясь: "Эй! С апрелем, с первым!"
И сам себе скажу: "А ну-ка!
И до чего она желанна,
жизнь как веселая наука
первоапрельского обмана".
1 апреля – 13 октября 1978
ОГОРОДНАЯ ФУГА
Я с солнцем встал на страже у ворот,
и с легким летом близится разлука,
но еще жив великий Огород,
как добрый зверь, топорща перья лука.
Полуприкрылся он извне ботвой.
А утро прозвонило, как побудка,
и крохотный кусочек, небо, твой
присвоила украдкой незабудка.
Черно-зеленый друг работы и свободы,
огромный Огород лежит среди природы.
Воззрился бисеринкой глаз скворца
на туловище огурца
и, может быть, назвать его готов
безглавым представителем китов
(сиречь считать сие зеленое полено
за экземпляр растительной balaenae).
А хитрый жук бежит дорожкою окольной
в сыром лесу ботвы свекольной,
и, может быть, в ученой речи жгучей
доложит про такой необычайный случай
на конференции научной, иль, как тати,
чужую мысль протащит он в трактате
о жизнеописаниях земных,
вводя немало поучений в них.
И я стою, как зритель благородный,
весь преисполнен жизни огородной.
Воробушкам-обжорушкам неплохо
назобить семечек чертополоха,
который встал вокруг почти как стенка
мшасто-мышастого оттенка.
А после знай себе всей воробьиной кликой
сиди на вешках да чирикай!
В малиновых манишках снегири,
в жилетках белых – франты в черных фраках
порхают на пиру с зари и до зари,
во браках пребывая и во драках.
А в Огороде уйма овощей
(вещей в себе иль ради свежих щей?)
в нутре земном шевелится незримо.
(А я стою, как будто бы из Рима
из древнего приехал старый Плиний
взирать на лепоту живую линий.)
Пахучий друг прожорливых утроб,
в прозрачных зонтиках кокетливый укроп
стоит на цыпочках, как девочка у кассы,
раскрывши хрупких веточек каркасы.
Всем известно, что Европа
жить не может без укропа
и готова даже в гроб
положить с собой укроп.
Петрушка мне прекрасна в роли внука
в балетной школе. У меня любовь
ко всяким корешкам. А ну, рвану-ка
за сказочные волосы морковь!
Пусть эта перезрелая девица
на Божий свет глазеет и дивится,
и радуется, что из-под земли
ее, как из темницы, извлекли.
И как вкусно, тонко, ловко –
прямо хоть рукоплещи! –
и петрушка и морковка
исполняют танец Щи.
И вот уже я целый час знаком
с ядреным белотелым Чесноком,
чей нрав издалека мне сразу виден:
зубаст он, злоязычен и ехиден.
Он частушки распевает,
добрый молодец Чеснок.
Кулаками вонь сбивает
даже и прохожих с ног.
Но, разумеется, мой закадычный друг –
монголовидный желторожий лук,
который в прорастаньи неустанном
зеленым шевелит султаном,
превосходящим сочную траву,
и теперь я
эти перья
оборву.
Жив Огород! И с самого утра
жизнь овощей прекрасна и хитра.
А на травке три часа
повисает стынь-роса.
Для дам – зеленый гарус
и жиденький стеклярус;
для девочек – леденчики,
стеклянные бубенчики.
О радиовещание вещей!
О метафизика священных овощей
(в себе, для нас)! И голосом Софокла,
как вещь в себе, которая намокла
багровым потом, словно сваха Фекла:
"Сотворена я Богом для борщей.
Крошите в мою душу!" – стонет Свекла.
На утренней заре мой огородный край
прекрасен, как Адамов рай.
Предусмотрела всё широкая природа,
чтобы Адам до овощей дорос
под градом бомб, гранат и прочих гроз,
не отвечая, впрочем, на вопрос,
чем будет человек без Огорода.
17 августа 1977 – 1 апреля 1978