три стихотворения разных лет АЗ ВОЛЬНЫЙ РАБ БОЖИИ, СЕРГИИ Аз ныне стал игумена старей, и мне душа явилась, полузрима, и ныне я бегу монастырей, устав от вас, канон, устав и схима! Блуд Вавилона и гордыня Рима, разврат Содома и Гоморры смрад, Москва и Новгород - продажный град, - на вас взираю скорбныма очима аз, грешный, - речке и болотцу рад. Нет, я не настоятель и блюсти ни чина не смогу, ни вас, монаси! Авось же доберусь я во свояси, чтоб лапотки по-божески плести, и лягу наземь в некий день ничком, склонясь над булькающим родничком, - о, темечко младенческой землицы! Звенит, упавши в травы, чистый ключик, и листики - как ангельские лицы... Нет, не по нраву мне влачиться в лучших, пусть почестей мне и по гроб не счесть – я добродетелей не чту за честь. Налево смертный бор стоит, а справа шумит моя последняя дубрава, и быть хочу я перед Богом чист, как вылупившийся из почки лист. Мне имя - как душа, как тихий свист малиновки иль пеночки весной, как рокот кроткий горлицы лесной. И в неуемной тишине ночной еще звенит в костях Господень зной. Но я над воссиявшею казной не трепещу, как некогда Кащей, и не ищу покорствия вещей. И звезды, богородицыны серьги, запутались у леса в волосах, звучит душа в дремучих чудесах, как песенка... Писах еже писах, во имя Божье. Беглый инок Сергий. 7 и 8 октября 1958 * * * Я стал обочь себя, как вол и стол рабочий, на четырех ногах посередине ночи. Бумага, как лицо, белеется на нём, Лицо, которое не изменилось днём. Мне стало тяжело на жизни быть женатым и жертвы приносить прожорливым пенатам. И я в разводе с ней, с соломенной вдовой, Хозайкой доброю и бабой ходовой. Ночь с 7 на 8 октября 1968 ПОКРОВ фуга Вокруг себя хожу я всесторонне и радуюсь: ей-право, я хорош. Господь послал мне сыру, как вороне, а сыру-то цена под старость – грош. Я был одним из думающих тел и стал собою, как того хотел. Но кажется теперь: я на бумаге жил и в департаменте поэзии служил. И вижу, что в седеющие годы полушку стоят ордена и оды. Провижу я в своем же доме даль и выговариваю Богу с легкой грустью: на что же вечному жиду медаль, когда причастен он к великопустью? Ну а оно – как тот Великий пост, когда пустеют чин, и сан, и пост. Три века был себе я сторож ражий, который не прельщался самокражей, с кого за горести и неполадки бывали взятки, словно кожа, гладки. И я бывал тогда как сам себе прохожий, как трехрублевками, расплачиваясь кожей. А Бог меня, больного дурачину, зачем-то жаловал, пожалуй, не по чину. Стоял как Лютер я, в себя забитый кол, стоял столбом и жил себе упрямо, и вел легко стихами протокол, и не боялся я ни рва, ни ямы. Но вот я вижу нынче: ближе ров. Куда бы мне от бездны схорониться? И как от пасти мне оборониться? Тихонечко посторониться? Залезть под Богородицын покров? Иль матерно начать браниться? Но видит Бог, что после Покрова желтеют озими и всякая трава. Да велика ли им бывает нега от белизны архангельского снега? Но и под ним незримо сохранится меж нами та треклятая граница, которая, закон не отменя, по-прежнему, как на смех, отделяет меня чиновного от ветхого меня, кто черноту свою маленько обеляет. На государственной границе я останусь стоять, как бог-самохранитель Янус, и, кутаясь в покров двойной, сам гряну на себя торжественной войной. Но Божью или идольскую долю залить слезами людям не позволю. 1–7 октября 1978