Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

I am

13 апреля. Елена Булгакова

год 1935:

13 апреля. Письмо от Николая из Парижа: «Зойкину квартиру» все-таки хотят ставить в театре «Vieux Colombier». Николай пишет, что группа актеров (б[ывших] актеров Художественного театра) ставит в Северной Америке «Дни Турбиных». Кто будет охранять права М. А.?
М. А. днем ходил к Ахматовой, которая остановилась у Мандельштамов.
Ахматовскую книжку хотят печатать, но с большим выбором.
Жена Мандельштама вспоминала, как видела М. А. в Батуме лет четырнадцать назад, как он шел с мешком на плечах. Это из того периода, когда он бедствовал и продавал керосинку на базаре.
Оля рассказывала: Станиславский, услышав, что Булгаков не пришел на репетицию из-за невралгии головы, спросил:
— Это у него, может быть, оттого невралгия, что пьесу надо переделывать?

Collapse )
I am

13 апреля. Юрий Олеша

Со стихами от 13-го апрельского дня в года кратные пяти сложилась у меня пока напряженка, всё что было, уже показал. Новых поступлений из стихов других лет - увы, тоже нет, поэтому далее будет проза, в основном дневниковая. Начну с дневниковой записи Юрия Олеши:

1930:
13 апреля.
Вместо того чтобы начать писать роман, я начинаю сегодня писать дневник. Это гораздо интересней беллетристики, гораздо увлекательней. Ни с чем не сравнимый интерес возникает при чтении такого рода книг. Пусть хранит меня судьба от беллетристики! Ни в коем случае не марать, не зачеркивать, записывать все, что придет в голову, — без изысков, лапидарно.
Весна. Апрель. Холодно. Сегодня на закате день просиял. Высокий дом вдали — желтел как стакан чаю. Я потолстел, у меня вырос живот. Как мне спастись? Возможно ли еще вернуть молодость — или это конец уже: тридцать один год, толстение, короткая шея, ужасные тайны в глубине рта (здесь беллетрист имеет в виду то, что у него испорченные зубы — и что почему-то он их не лечит). Красиво мужчине иметь несколько золотых зубов. Честное слово — это признак элегантной мужественности.
Тревожная в этом году весна.
Как бы ни писать, как бы самостоятельны ни были мысли, все равно при таком роде писания невозможно не впасть в розановщину.
Наше поколение (тридцатилетних интеллигентов) — необразованное поколение. Гораздо умней, культурней, значительней нас были Белый, Мережковский, Вячеслав Иванов. И совершенным гигантом был, очевидно, в свои тридцать лет — Достоевский. Мы не открываем никаких Америк. Подумать: все уже было, все мысли, которые сегодня кажутся откровением, — уже между прочим, в придаточном предложении были высказаны Достоевским! А наша культурность — это «Викторина». Мы возвращаемся с прогулки и говорим женам за вечерним чаем: А знаешь, Сервантес был каторжником на галерах. — И жены нас уважают. Или: Знаешь, кто такие венгры? Венгры — монголы. Говорят, что они потомки гуннов.
Такова культурность тридцатилетних интеллигентов. Какова же культурность остальных, неинтеллигентов, молодежи?

Collapse )
I am

26 марта. Михаил Кузмин

26 марта 1914 года в арт-кабаре "Бродячая собака" состоялся вечер танцев Тамары Карсавиной. В память этого события для примы-балерины Русского балета был подготовлен сборник, состоявший из факсимильно воспроизведенных автографов стихотворений различных поэтов, а также статей и нот. Михаил Кузмин написал своё посвящение
Т. П. КАРСАВИНОЙ
Collapse )
I am

8 февраля. Охаянный Осмеянный поцелуй

Константин Сомов. "Осмеянный поцелуй", 1908 год.


Михаил Пришвин в дневниковой записи от 8 февраля 1909 года уж как-то слишком серьезен по отношению к жизнерадостному и ироничному полотну Сомова:

Был в Салоне. Долго смотрел на картину Сомова «Осмеянный поцелуй»... радуга... сияющая природа... и все, все насмешка над природой и людьми, и просто страшно за страну обетованную... и стыдно за дикий лес... и кажешься провинциалом...

Почему наспешка, почему стыдно? Почему не улыбка?

Перечитал записи этого дня других лет в дневнике Пришвина. И, пожалуй, помещу я их здесь же в качестве примечания.
Collapse )
I am

13 ноября. Предисловие к Вишневому саду

Два ярких таланта русского театра в разные годы, но в один день, написали в своих дневниках о своем участии в постановке последней пьесы Чехова.

Начну с дневника Олега Борисова, который работу начал, но жизни его не хватило...

1993:
13 ноября.
ПРЕДИСЛОВИЕ К "ВИШНЕВОМУ САДУ".

Приехали с Аленой в Питер. Устроили нас здорово. Чудная квартира: две комнаты, прихожая, все удобства. И в холодильнике уже лежит все для завтрака. Это такой уровень приема. И вот когда он на высоте, отдача будет без сомнения.
Это предисловие к тому, что мы в Питере, у Додина в театре. Он ставит «Вишневый сад», а я приглашен играть Фирса. Да! Уже Фирса... 16 ноября начинаются репетиции, и если будет время, попытаюсь записывать.

18 ноября.Пока ЛА ничего не говорит. Наверное, в конце скажет: да, мол, О.И., зря я вас пригласил...

20 ноября. Что мы не понимаем? Обнищав, они сохраняют образ, быт и уклад. Повисает угроза разорения, потери дома. Они могут спастись, все разрушив, уничтожив свою историю.
Стука топора невозможно услышать. Слышит только Лопахин. У них у всех разный слух. Все спотыкаются о Фирса. Он как знак рода. Он — единственный, кто продолжает Раневских. «Он как записывающий все О.И.!» — говорит Додин. Их почему-то это удивляет, что я все записываю. Они к этому не приучены.
У них есть тайные отношения с Фирсом (у Гаева, например). И Гаев знает, что тот не глухой. Фирс и няня, и отец, и учитель жизни. Пусть другие думают, что он не слышит. Уложить Фирса в больницу — это создать иллюзию, не более... Иллюзию, что все еще можно поправить. На самом деле это невозможно — он должен остаться в доме и умереть.

21 ноября. Главная ошибка актеров в том, что они готовятся, выходят на сцену, все там отдают и, опустошенные, уходят. А надо выходить и получать, и расти, и приобретать. Конечно, еще лет десять назад я и сам этого не знал.
Таня Шестакова говорит в перерыве: «А вам идет у нас репетировать, О. И.!»

23 ноября. Надо еще текст поискать — про всю его жизнь. Из «Степи» хорошо ложится: «Мне-то, собственно, нечего Бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай Бог всякому... Живу... потихоньку, кушаю, пью да сплю... да Богу молюсь, а больше мне ничего и не надо... счастливей меня человека нет».




ТАТЬЯНА ДОРОНИНА

1984:
13 ноября. Как играть Чехова? Валентин Плучек приглашает меня на «гастроль» в«Вишневый сад» играть Раневскую.
Collapse )
Хочу играть Чехова, для меня «Вишневый сад» стоит благоуханной легкой белой громадой и манит, и затягивает, и кружит голову. Мятущаяся душа «порочной до мозга костей» Раневской, ее тоска по чистоте и детству, ее пренебрежение всем, даже православной верой, даже своим вишневым домом — это жизнь после фразы: «Все равно». Это уход туда, где «все равно», это любовь к «камню, который тянет на дно», а по-другому этот камень называется «конец». Нет веры, нет дома, нет сына. Реальность — прощание с жизнью, которая жадна, алчна и вся в расчетах, и эти расчеты у всех и во всем. Расчетлив тот, кто в Париже, расчетлив Лопахин, расчетлив Яша и ярославская бабушка, и Пищик, и случайный прохожий. Она одна не расчетлива.
До красоты, до души, до «вишневого сада» — никому нет дела. Это повсеместно и, значит— и в будущем. Для чего жить — так безответно в главном, в том, что является подлинным и единственно ценным — бессребреность, духовность, красота и любовь? «Надо влюбляться»,— кричит она, но влюбляться — это спасение на час, а в любовь она давно не верит и знает цену «парижской любви», которую оплакивает несколько лет. Раневская едет в Париж нежить (как Мизинова), а умирать, как сам Антон Павлович уехал умирать в Баденвеер.